ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДВА
Тьма, окутавшая спальню, не была тихой — она давила на меня, затекая в легкие, словно густая, вязкая смола. Я чувствовала, как мое сознание, измученное криками и холодом реальности, медленно соскальзывает в бездну, где время перестает существовать. Там, в глубине моего собственного ада, разум отчаянно пытался зацепиться за что-то светлое, за какой-то обрывок жизни, где не было платины на шее и ледяного взгляда Григория. И бездна ответила.
Солнечный свет пробивался сквозь высокие окна нашей старой гостиной, рассыпаясь золотой пылью по паркету. В доме пахло праздником — ароматом запеченной утки с яблоками, корицей и дорогим табаком отца. Мне было одиннадцать. На мне было легкое платье, и я чувствовала себя абсолютно, невыносимо счастливой. Я проскользнула на кухню, где мама, напевая что-то себе под нос, расставляла фарфоровые тарелки.
— Мам, — я подошла к ней со спины и обняла за талию, вдыхая родной запах её духов и домашнего уюта. — Расскажи еще раз. Ну, как вы с папой познакомились?
Мама рассмеялась, её руки, испачканные в муке, на мгновение замерли. Она обернулась, и её глаза светились той тихой нежностью, которую я видела только тогда, когда она смотрела на отца.
— Опять эта старая сказка? — она ласково коснулась моего носа. — Ну хорошо. Это был дождливый вечер в Риме. Я тогда работала в маленькой библиотеке на окраине, тишина, запах старых книг... И вдруг дверь распахивается, и входит он. Промокший насквозь, в черном пальто, с таким взглядом, будто он собирался сжечь этот город дотла. Он не искал книгу, Ириша. Он искал укрытия. За ним гнались, но я тогда этого не знала. Я просто увидела человека, которому нужна помощь.
— И ты не испугалась его? — я затаила дыхание, хотя знала эту историю наизусть.
— Нет, — мама улыбнулась. — Когда он посмотрел на меня, я увидела не монстра, о котором все шептались, а заблудшую душу. Я спрятала его в подсобке, а когда преследователи ушли, он вышел, поцеловал мою руку и сказал, что теперь он мой должник до конца жизни.
— И он сдержал слово, — раздался густой, бархатистый голос за моей спиной. Я почувствовала, как сильные руки отца обняли нас обеих, заключая в кольцо абсолютной безопасности. Он прижал меня к себе, и я почувствовала колючую ткань его пиджака. — Твоя мама — единственная женщина, которая не опустила глаза перед Иваном Громовым. В тот вечер я понял, что нашел свое сокровище.
Я прижалась к нему, чувствуя биение его сердца. В тот момент мир казался мне незыблемым. Но где-то в глубине души, там, где уже тогда жило предчувствие той тьмы, в которой жил мой отец, шевельнулся страх. Я знала, кто он. Я знала, что за этим теплом скрывается кровь и жестокость.
— Пап... — я подняла голову, глядя в его суровые, но сейчас такие мягкие глаза. — В случае чего... если когда-нибудь станет совсем плохо... вы же меня не отдадите? Вы же не оставите меня одну?
Отец нахмурился, его рука легла на мою голову, словно защищая от всего мира.
— О чем ты говоришь, милая? — хором, в один голос, произнесли они с мамой.
— Конечно нет, милая, — повторил отец, и в его голосе была сталь, которая казалась мне тогда гарантией вечности. — Ты наша кровь. Ты наше всё. Мы никогда тебя не отдадим.
Конечно нет, милая... Конечно нет, милая... конечно нет... конечно...
Голос отца начал меняться. Он становился всё громче, приобретая металлический, лязгающий оттенок. Слова начали наслаиваться друг на друга, превращаясь в безумное эхо, которое билось о стенки моего черепа. Сто раз. Тысячу раз. «Конечно нет, милая!» превратилось в издевательский смех, в грохот захлопывающихся дверей, в звон платиновой цепи.
Я вскрикнула и резко села в кровати.
Холодный пот мгновенно остудил кожу, заставляя меня мелко дрожать. Сердце колотилось в ребрах, как безумное животное, пытающееся вырваться из клетки. Я тяжело дышала, хватая ртом ледяной воздух спальни, который казался мне лишенным кислорода.
В комнате было темно. Только бледный свет луны пробивался сквозь щель в занавесках, выхватывая очертания мебели, которые казались мне затаившимися монстрами. Я огляделась, надеясь увидеть маму, почувствовать теплые руки отца, но реальность обрушилась на меня сокрушительным ударом.
Я была одна. В доме человека, который купил меня. В комнате, ставшей моей тюрьмой.
Платиновый обруч на шее отозвался тяжелым холодом, напоминая о том, что сон — это всего лишь жестокая иллюзия. Я потянулась рукой к горлу, мои пальцы коснулись гладкого металла, и из груди вырвался судорожный, ломаный вздох.
— Ты обещал... — прошептала я в пустоту, и мой голос утонул в темноте. — Ты обещал, что никогда не отдашь.
Перед глазами снова всплыло лицо отца в тот момент, когда он подписывал контракт с Григорием. Там не было нежности. Там был только бизнес. Он продал меня, как продают партию оружия или гектар земли. Он отдал свою «кровь» человеку, который вытравливал из меня душу по капле.
Осознание этого предательства прошило меня насквозь, острее любого ножа. Моя защита, моя крепость, мой идеал — всё это рассыпалось в прах, оставляя меня голой перед лицом хищника.
Я снова легла, но не смогла вытянуться. Я сжалась, подтянув колени к подбородку, принимая позу эмбриона, словно пытаясь вернуться в то время, когда я еще была в безопасности, когда меня еще не существовало для этого жестокого мира. Одеяло казалось тяжелым, как могильная плита.
Первая всхлип наполнил комнату, а за ним последовал целый поток. Я плакала навзрыд, не скрываясь, не пытаясь быть сильной. Это были слезы не от боли, не от страха перед Григорием — это были слезы по той девочке, которая верила в обещания. По той Ирине, которая думала, что её любят.
Каждый мой вздох отдавался звоном платины. Я плакала от бессилия, от понимания того, что я — лишь разменная монета в играх больших людей. Я плакала по своей разрушенной жизни, по несбывшимся мечтам, по тому дождливому Риму, которого я, возможно, никогда не увижу иначе, как через призму чужих воспоминаний.
В какой-то момент слез просто не осталось. Мои глаза горели, горло саднило, а внутри образовалась звенящая, мертвая пустота. Тело стало ватным, сознание начало мутнеть от истощения. Последнее, что я помнила перед тем, как окончательно отключиться, была мысль о том, что завтра меня снова ждет этот дом, этот ошейник и этот человек, который теперь стал моим единственным миром, потому что мой старый мир сам вышвырнул меня за дверь.
Тьма снова поглотила меня, но на этот раз в ней не было снов. Только тяжелое, беспросветное забытье сломленного существа.
-
тгк: ogbudaxea