ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ОДИН
Щелчок замка прозвучал в тишине коридора как сухой выстрел, окончательно отрезая её от мира, от надежды и от меня самого. Я еще мгновение стоял у двери, чувствуя через дерево вибрацию её приглушенного всхлипа, и этот звук отозвался во мне странным, колючим чувством — чем-то средним между триумфом охотника и глухим раздражением. Мои пальцы все еще горели от прикосновения к её холодной, почти прозрачной коже, а в ушах стоял навязчивый звон платины. Она сломалась. Я видел это в её глазах там, у Волкова — это был не просто страх, это было медленное угасание света, за которым следует абсолютная тьма.
Я развернулся и зашагал по длинному коридору особняка. Шаги эхом отдавались от мраморных стен, подчеркивая пустоту этого огромного, вылизанного до блеска склепа. Зайдя в свой кабинет, я не стал зажигать верхний свет. Мне была нужна эта полутьма. Я опустился в тяжелое кожаное кресло, которое обняло меня привычной прохладой, и одним коротким движением нажал кнопку на панели управления. Мониторы на стене ожили, залив комнату мертвенно-голубым сиянием.
Центральный экран вывел изображение из её спальни. Она все еще была там, где я её оставил — на полу, свернувшись в нелепый, жалкий комок темно-синего шелка. Она не двигалась, и только прерывистое вздрагивание плеч говорило о том, что она еще дышит. Я смотрел на неё, чувствуя, как внутри закипает тяжелая, вязкая ярость, смешанная с чем-то, что я не хотел признавать даже самому себе.
Я потянулся к графину, стоявшему на краю стола. Тяжелое стекло приятно охладило ладонь. Золотистая жидкость с глухим плеском заполнила стакан, и по кабинету поплыл торфяной, дымный аромат дорогого виски. Первый глоток обжег горло, заставляя мысли немного замедлиться. Я достал сигарету, щелкнул зажигалкой, и сизый дым начал медленно танцевать в свете монитора, переплетаясь с моими размышлениями.
«Нервный срыв», — голос Волкова снова зазвучал в моей голове, сухой и беспристрастный. — «Диссоциация. Она уходит от реальности».
Я затянулся так глубоко, что легкие наполнились жаром. Старик прав, черт бы его побрал. Я видел это и раньше, в портах, в подвалах, когда люди, доведенные до предела, просто переставали существовать, оставаясь лишь физической оболочкой. Но Ира... она не должна была стать такой. Я хотел сломать её волю, хотел приручить её, как дикого зверя, но я не хотел убивать ту искру, которая заставляла её бороться. Без этой искры она превращалась в обычный кусок мяса, в дорогую куклу, которая не дает того вкуса победы, к которому я привык.
Я знал, откуда это берет начало. Каждое моё слово, каждый рывок за этот платиновый обруч, каждая ночь, когда я забирал её тело, не спрашивая разрешения — всё это наслаивалось друг на друга, выстраивая стену, за которую она теперь спряталась. Я перегнул палку. Дубай был пределом, а вчерашний ужин стал той последней каплей, которая пробила брешь в её психике. Я хотел власти, но получил тишину. А тишина — это проигрыш.
Если она останется здесь, в этой комнате, под моим взглядом, она просто превратится в камень. Я буду заходить к ней, буду брать её, но это будет всё равно что заниматься сексом со статуей. Мысль об этом вызвала у меня приступ глухого отвращения. Мне нужна была её реакция — страх, ненависть, желание, что угодно, только не эта пустая, стеклянная диссоциация.
Я сделал еще один долгий глоток виски, чувствуя, как алкоголь начинает приятно туманить сознание, но решение уже кристаллизовалось в голове. Волков прав — ей нужна изоляция. Но не от мира, а от меня. Чтобы она снова начала чувствовать себя собой, чтобы её разум перестал бежать в ту темную нору, где я не могу её достать. Мне нужно было, чтобы её «починили» те, кто знает, как работать с такими тонкими механизмами. Психиатрическая клиника Волкова — это не побег для неё, это техническое обслуживание для моей собственности.
Я снова перевел взгляд на экран. Ирина наконец пошевелилась. Она медленно, с трудом поднялась с пола и, пошатываясь, дошла до кровати. Она не раздевалась, просто рухнула на покрывало, уткнувшись лицом в подушку. Через пару минут её дыхание выровнялось. Она заснула — тяжелым, беспросветным сном человека, который больше не хочет просыпаться.
Я смотрел на её спящий силуэт, и во мне боролись два желания: зайти туда сейчас, разбудить её и снова доказать свою власть, или дать ей этот шанс на спасение. Победил холодный расчет. Она мне нужна живой и вменяемой. Чтобы я снова мог видеть в её глазах искру осознания того, кому она принадлежит.
Я поставил пустой стакан на стол и нажал кнопку интеркома.
— Анар, — мой голос в тишине кабинета прозвучал хрипло.
— Да, Григорий, — голос телохранителя отозвался мгновенно.
— Завтра в девять утра. Организуй перевозку Ирины в клинику Волкова. Предупреди его, что я лично спрошу за каждый её волосок. Она должна быть под круглосуточным наблюдением лучших специалистов. Никаких посетителей, никакой связи с внешним миром. Только лечение.
— Понял. Всё будет сделано.
Я отключил связь и снова затянулся сигаретой. На экране монитора Ирина спала, не подозревая, что завтра её ждет новый этап её заключения. Я медленно выдохнул дым, глядя, как он обволакивает её изображение. Это была не милость. Это была инвестиция. Я верну её себе, когда она снова будет готова чувствовать боль. И тогда наша игра начнется заново, но уже по моим правилам, которые она больше не сможет игнорировать.
Я погасил окурок в пепельнице и откинулся на спинку кресла, продолжая смотреть в экран. В этой тишине, нарушаемой только гулом компьютеров, я чувствовал себя богом, который распоряжается чужой судьбой, и эта мысль приносила мне гораздо больше удовлетворения, чем любая вспышка ярости. Она — моя. Даже в палате с мягкими стенами она будет чувствовать тяжесть моей платины на своей шее. И это единственное, что имело значение.