ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТЬ
Рассвет за бортом частного лайнера не наступил внезапно — он вползал в салон длинными, призрачными пальцами нежно-розового и холодного золота, медленно вытесняя густую синеву ночи. Тишина в самолете была абсолютной, почти осязаемой; она обволакивала, как тяжелый бархат, прерываемая лишь низким, утробным гулом турбин, который не мешал, а лишь подчеркивал изоляцию этого пространства от всего остального мира.
Ирина сидела в кресле, подтянув колени к подбородку, и наблюдала, как первые лучи солнца играют на полированных панелях из карельской березы. На столике перед ней стояла нетронутая чашка остывшего кофе. Платиновый чокер лежал рядом, в своей бархатной колыбели, раскрытый и беззащитный. Без него шея казалась непривычно легкой, почти обнаженной, и Ирина то и дело ловила себя на желании коснуться кожи, чтобы убедиться — клеймо собственности временно снято.
Григорий спал в кресле напротив. В этом сером утреннем свете его лицо, обычно напоминающее высеченную из гранита маску, казалось иным. Уголки губ больше не были сжаты в жесткую линию, а между бровями исчезла вечная складка напряжения. Его броня не исчезла, нет — она просто стала прозрачной. Он не «ставал добрее», это слово было слишком мягким для такого человека; скорее, его внутренняя тирания взяла короткую передышку, позволив проступить чему-то человеческому, почти уязвимому.
Когда он открыл глаза, в них не было привычного холода. Он долго, не мигая, смотрел на Ирину, словно изучал незнакомый ландшафт.
— Ты не спала, — произнес он тихим, надтреснутым после сна голосом.
— Не хотелось спугнуть этот момент, — прошептала она, боясь, что громкий звук вернет его привычную жесткость.
Он медленно поднялся, потягиваясь всем телом, как крупный хищник. Его движения были ленивыми и текучими. Он подошел к ней, и Ирина почувствовала, как воздух вокруг него стал гуще. Григорий протянул руку, и его пальцы, на удивление теплые, медленно скользнули по её шее, именно там, где обычно лежал металл. Это было долгое, вдумчивое прикосновение. Он не сжимал пальцы, он просто... прослеживал контуры её кожи.
— Пойдем, — выдохнул он ей в макушку взяв девушку за руку.
В узком пространстве душевой кабины и туалетной комнаты, где каждый сантиметр был отделан хромом и светлым камнем, свет был мягким и рассеянным.
Григорий закрыл дверь, и звук щелчка отрезал их от остального мира окончательно. Здесь не было стюардесс, не было Анара за дверью — только они двое и гул двигателей под ногами.
Он начал раздевать её с мучительной медленностью. Его руки расстегивали пуговицы её шелковой блузки одну за другой, делая длинные паузы между каждой, словно он наслаждался самим процессом ожидания. Когда ткань соскользнула с её плеч, обнажая кожу, по телу Ирины пробежала дрожь — не от холода, а от того, как его взгляд, темный и густой, обволакивал её фигуру.
Григорий прижал её спиной к прохладной зеркальной поверхности. Контраст был шокирующим: холод за спиной и обжигающий жар его тела впереди. Его поцелуи были другими — долгими, тягучими, лишенными вчерашней яростной спешки. Он прокладывал путь от её губ к ключице, задерживаясь на каждом изгибе, вдыхая запах её кожи, смешанный с ароматом дорогого мыла.
Когда его ладони накрыли её грудь, Ирина невольно выгнулась навстречу.
Он ласкал её осознанно, методично, доводя каждое движение до предела. Его губы нашептывали ей в шею бессвязные, тихие слова, в которых не было приказов, но была странная, пугающая потребность. Он опустился ниже, на колени в этом тесном пространстве, и его руки крепко зафиксировали её бедра.
Это было долгое, изнуряющее своей нежностью действие. Каждый его жест был направлен на то, чтобы она не просто чувствовала его, а растворялась в нем. Его язык исследовал её, дразнил, заставляя Ирину впиваться пальцами в его плечи и закусывать губу, чтобы не вскрикнуть на весь самолет. Время растянулось, превратившись в бесконечный поток ощущений.
Когда мужчина, наконец, поднялся одной рукой держа грудь девушки, а другой освобождая свой член из спортивных штанов и боксеров, он нежно вошел в неё, это не было вторжением. Это было глубокое, плавное слияние. Он двигался медленно, заполняя её собой до краев, и каждый толчок сопровождался его пристальным взглядом прямо ей в глаза.
— Смотри на меня, Ира, — шептал он, и его голос вибрировал у неё в легких. — Не прячься. Я хочу видеть всё.
Она видела в его глазах свое отражение — растерянное, пылающее, полностью поглощенное им. В этом акте была какая-то странная святость, извращенная близость, которая пугала её больше, чем его гнев. Оргазм накрыл их одновременно, когда самолет слегка вздрогнул, попав в зону турбулентности. Это была вспышка, которая выжгла все мысли, оставив только сумасшедший стук двух сердец, бьющихся в унисон.
Прилет в Москву был как падение в ледяную прорубь. Свинцовое небо, колючий мелкий снег, бьющий в лицо, и стерильный холод VIP-терминала. Иллюзия близости начала рассыпаться еще на трапе. Григорий надел пальто, и вместе с ним на его лицо вернулась маска абсолютного отчуждения.
В машине он молчал, глядя в окно на серые подмосковные леса. Как только они вошли в особняк — монументальное сооружение из стекла и черного гранита — он даже не обернулся к ней.
— У меня сорвали поставку в порту. Буду поздно. Никуда не выходи, — коротко бросил он Ирине, на ходу застегивая запонки.
Он исчез, оставив после себя лишь запах «Ombre Nomade» и тяжелое чувство пустоты. Но Ирина, окрыленная утренней близостью, не хотела верить, что это был лишь эпизод. В её сознании закрепилась опасная мысль: она нашла защиту в его броне. Она решила, что может сделать этот шаг навстречу.
— Анар, мы едем в город, — сказала она телохранителю, который тенью следовал за ней.
Поездка за продуктами была для неё ритуалом. Она выбирала самые лучшие ингредиенты: мраморную говядину, свежий розмарин, который в этой московской зиме пах как лесная сказка, терпкое красное вино урожая её любимого года. Она представляла, как они будут сидеть вдвоем, без охраны, без звонков...
В бутике элитного белья она задержалась дольше всего. Её пальцы касались тончайшего кружева костюма для ролевых игр — провокационного, дерзкого, почти вызывающего. Черные шелковые ленты, маска, кружевные наручники. Она купила его, чувствуя, как внутри разгорается азарт. Это был её способ сказать ему: «Я принимаю твои правила, но я хочу, чтобы ты видел во мне женщину, а не куклу».
Вечер прошел в хлопотах. Она сама, отказавшись от помощи кухарки, готовила ужин. Запах чеснока и жареного мяса наполнял дом уютом, который казался здесь чужеродным. Она накрыла стол в малой столовой, зажгла свечи. В зеркале холла она видела свое отражение: в этом костюме под полупрозрачным шелковым халатом она выглядела как запретный плод. Её сердце пело от предвкушения.
Григорий вернулся в начале двенадцатого. Звук открывающейся двери был похож на выстрел.
Ирина вышла встречать его, сияя мягким светом. Она хотела подойти, обнять его, смыть с его лица тяжесть рабочего дня.
— Гриша, ты вернулся... я ждала тебя, ужин готов, — она сделала шаг навстречу.
Он замер в дверях. Его пальто было мокрым от снега, лицо — мертвенно-бледным, а глаза... в них не было того утреннего света. Там была бездна, наполненная яростью и какой-то черной, липкой усталостью. Он медленно обвел взглядом сервированный стол, горящие свечи и, наконец, её.
— Что это за спектакль? — его голос был тихим, но от этого звука у Ирины по спине пробежал ледяной пот.
— Я просто хотела... — она осеклась, заметив, как он смотрит на край её халата, из-под которого виднелось кружево.
Григорий подошел к ней вплотную. От него пахло морозным воздухом, табаком и тяжелым алкоголем. Он не стал церемониться — он просто рванул пояс её халата, обнажая её наряд.
— Ты купила это с Анаром? — прошипел он, и его рука железным обручем легла на её плечо, больно впиваясь в плоть. — Ты ходила по магазинам, выбирая, как бы поинтереснее раздвинуть ноги, пока у меня на кону стояло всё?
— Нет, Гриша, это для нас, я думала, что после утра...
— После утра?! — он сорвался на крик, который эхом разнесся по пустому дому. — Ты решила, что раз я позволил себе слабость в небе, ты теперь можешь распоряжаться моим временем? Ты возомнила себя хозяйкой этого дома?
Он схватил её за руку и потащил в столовую. Одним яростным движением он смел со стола всё: тарелки разлетелись вдребезги о мраморный пол, вино кровавым пятном расплылось по белоснежной скатерти, свечи погасли, погрузив комнату в зловещий полумрак.
— На колени, — приказал он, и этот голос не терпел возражений.
Ирина опустилась на пол, чувствуя, как мелкие осколки фарфора впиваются в кожу колен. Она дрожала, глядя на его тяжелые ботинки. Григорий достал из кармана платиновый ошейник — тот самый, который он так нежно снимал утром.
— Ты забыла, кто ты, — он грубо схватил её за волосы, заставляя поднять голову, и защелкнул металл на её шее. — Ты решила, что я могу стать добрее перед твоим ужином и кружевом? Вещи не готовят ужины. Вещи не проявляют инициативу. Они ждут, когда их возьмут.
Он был жестче, чем вчера. В его движениях не было ни грамма той призрачной нежности — только желание наказать её за ту надежду, которую он сам ей вчера подарил. Он сорвал с неё маску и отбросил в сторону.
— Сегодня ты будешь вспоминать каждое мгновение этой своей «игры», — прошептал он ей на ухо, и его дыхание обожгло кожу. — И каждое мгновение ты будешь чувствовать только то, как сильно ты мне принадлежишь.
Он повалил её прямо на пол, среди битой посуды и разлитого вина, и в его взгляде она увидела страшную истину: та утренняя близость была для него не началом чего-то нового, а ошибкой, которую он теперь собирался выжечь из неё — и из себя — с особой жестокостью.
——
тгк: ogbudaxea