ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТЬ
Осколки фарфора впивались в ладони, но физическая боль была лишь далеким эхом по сравнению с тем ледяным вакуумом, который разрастался в груди Ирины. Вино, стекавшее со скатерти, пропитало её кружевное белье, липкой и холодной влагой облепив кожу. Она смотрела на свои руки, перепачканные в соусе и вине, и видела в этом метафору всей своей жизни: попытка создать что-то прекрасное обернулась грязным хаосом под ногами человека, которого она, на одно безумное мгновение в небе, сочла способным на человечность.
Григорий возвышался над ней, его тень накрывала её, как могильная плита. Он медленно снял пиджак и отбросил его на спинку уцелевшего стула. Каждое его движение было пропитано зловещей осознанностью. Он не просто злился — он методично уничтожал в ней право на надежду.
— Ты плачешь? — его голос был тихим, почти вкрадчивым, и от этого звука у Ирины перехватило дыхание. Он опустился на корточки перед ней, хватая пальцами за платиновый обруч и притягивая её лицо к своему. — О чем эти слезы, Ира? О разбитых тарелках? Или о том, что твоя маленькая сказка о «домашнем очаге» рассыпалась в прах?
— Я просто... я хотела, чтобы тебе было хорошо, — прошептала она, и первая слеза, горячая и соленая, проложила путь по её щеке, исчезая в кружеве на груди.
— Мне «хорошо» тогда, когда всё находится на своих местах, — он грубо вытер слезу большим пальцем, надавливая так сильно, что кожа покраснела. — А твоё место — не у плиты. Твоё место — здесь, у моих ног, в ожидании команды. Ты решила, что секс в самолете дает тебе право на фамильярность? Ты решила, что можешь лезть мне под кожу своими дурацкими ужинами?
Он рывком поднял её с пола. Ирина вскрикнула, когда его пальцы больно впились в предплечья. Он потащил её не в спальню, а к массивному дубовому столу, который всё еще стоял посреди разгрома. Он толкнул её на него, прямо на остатки разлитого вина и раздавленную спаржу. Холод дерева и липкость еды заставили её содрогнуться.
— Смотри на этот беспорядок, — прорычал он ей в самое ухо, прижимая её лицом к поверхности стола. Его рука легла ей на затылок, вдавливая щеку в мокрое дерево. — Это то, что происходит, когда вещь начинает воображать себя хозяйкой. Ты хотела поиграть в ролевые игры? Давай поиграем. Твоя роль — подчинение. Без условий. Без ужинов. Без слов.
Он сорвал с неё остатки халата, и теперь она лежала перед ним, обнаженная и беззащитная, в этом нелепом эротическом наряде, который теперь казался ей насмешкой над самой собой. Григорий не торопился. Он медленно обвел пальцем контур её бедра, и этот жест, который утром казался лаской, теперь ощущался как замер закланного животного.
— Ты купила эти наручники? — он взял кружевные ленты, которые она так трепетно выбирала, и с силой завел её руки за спину. — Посмотрим, как они справятся со своей задачей.
Он связал её запястья так туго, что шелк врезался в кожу. Ирина зажмурилась, пытаясь удержать внутри стон отчаяния. В её голове всё еще звучал его утренний шепот, тот нежный «обет», который теперь казался изощренной пыткой. Он специально дал ей почувствовать вкус нормальной жизни, чтобы сейчас это падение было максимально болезненным.
Когда он вошел в неё — без подготовки, без единого слова нежности — мир Ирины окончательно раскололся. Это не было похоже на полет в облаках. Это было жесткое, ритмичное утверждение власти. Каждый толчок отдавался болью в коленях, упиравшихся в край стола, и тяжелым звоном платины на шее. Ошейник при каждом его движении натягивался, перекрывая кислород, и в этом удушье Ирина чувствовала, как её личность медленно растворяется, оставляя лишь физическую оболочку.
— Скажи это, — приказал он, его дыхание было тяжелым и жарким, обжигая её лопатки. — Скажи, чья ты.
— Твоя... — выдохнула она, уткнувшись лицом в мокрую скатерть. Из её глаз текли слезы, смешиваясь с пролитым вином. — Я твоя, Григорий.
— Ты — ничья, — поправил он её с ледяной жестокостью, ускоряя темп. — Ты просто предмет в этом доме. Такой же, как этот стол. Такой же, как этот ошейник. И если я захочу — я разобью тебя так же, как этот фарфор.
Эта сцена длилась вечность. Время превратилось в вязкую, грязную субстанцию. В столовой было темно, только тусклый свет из коридора выхватывал их переплетенные тела и блеск платины. Ирина больше не сопротивлялась. Она замерла, позволяя ему брать всё, что он хотел, чувствуя, как внутри неё умирает что-то очень важное — та маленькая, наивная девочка, которая еще утром верила в чудо.
Когда всё закончилось, Григорий не обнял её. Он отстранился, тяжело дыша, и начал приводить себя в порядок с тем же клиническим хладнокровием, с каким он обычно проверял отчеты. Он оставил её лежать на столе, связанную и дрожащую среди осколков её собственной надежды.
— Убери здесь всё, — бросил он, надевая пиджак. Его голос снова был ровным, лишенным каких-либо следов недавней страсти или гнева. — Завтра в восемь утра ты должна быть готова. Мы едем на прием к Волкову. Наденешь платье, которое я выберу. И чтобы ни одной слезинки, Ирина. Ты будешь улыбаться так, как я прикажу.
Он вышел, и звук его шагов, удаляющихся по коридору, был подобен ударам молота, заколачивающего крышку гроба.
Ирина осталась одна в темноте. Она чувствовала холод вина, стягивающего кожу, и острую боль в запястьях. Но больше всего болело сердце — оно билось медленно и глухо, словно тоже находилось под слоем платины. Она повернула голову и увидела на полу раздавленную веточку розмарина. Его аромат, такой свежий и живой еще час назад, теперь казался запахом тлена.
Девушка не стала звать на помощь. Она медленно, превозмогая боль, сползла со стола на пол. Колени снова встретились с осколками, но она этого почти не заметила. Она сидела на ковре, среди руин своего несбывшегося счастья, и тихие, надрывные рыдания наконец прорвались наружу. Это были слезы не от физической боли, а от осознания абсолютного, беспросветного одиночества. В этом огромном доме, под охраной Анара и властью Григория, она была мертва. И самое страшное было то, что завтра ей придется снова воскреснуть по его приказу и улыбаться миру, неся на своей шее тяжесть его любви, которая была страшнее любой ненависти.
——
тгк: ogbudaxea