ГЛАВА ПЯТНАДЦАТЬ
Григорий стоял на балконе, вдыхая густой, перенасыщенный солью и дорогим парфюмом воздух Дубая. Сигарета в его руке тлела ровно, пепел падал на мраморный пол, но он этого не замечал. Его взгляд был прикован к горизонту, где заходящее солнце окрашивало залив в цвета запекшейся крови и жидкого золота. В этом городе всё было искусственным, созданным вопреки природе, и это созвучие с собственной душой дарило ему странное, холодное удовлетворение.
Он чувствовал себя архитектором, который наконец-то привез свое главное творение на выставку. Но где-то глубоко, под слоями безупречно сшитого пиджака и стальной выдержки, шевелилось нечто новое. Это не было раскаянием — Григорий не знал этого слова. Это была странная, зудящая потребность ощущать её присутствие кожей. Не просто видеть её через объектив камеры, а чувствовать вибрацию её дыхания в той же комнате.
Он потушил сигарету о край массивной пепельницы из обсидиана и вернулся в номер.
Внутри царила стерильная прохлада. Центральная система кондиционирования работала почти бесшумно, удерживая температуру на идеальной отметке. Ирина всё еще была в ванной. Григорий прошел в спальню, где на огромной кровати, застеленной плотным египетским хлопком цвета слоновой кости, уже лежали вещи, которые он выбрал для неё.
Он присел на край постели, и ткань под его весом слегка натянулась. Его рука непроизвольно коснулась простыни — материал был прохладным и гладким, словно накрахмаленным. Он закрыл глаза на мгновение, и перед его внутренним взором возникла картина: Ирина, свернувшаяся на этих простынях, сломленная, но всё еще живая. Эта мысль вызвала в нем не привычный прилив триумфа, а странный, болезненный укол где-то в области солнечного сплетения. Он назвал это «инстинктом собственника», запрещая себе искать другие определения.
Дверь ванной открылась с мягким шорохом. Ирина вышла, окутанная облаком пара и ароматом лимонника. На ней был тяжелый вафельный халат, который казался слишком большим для её хрупкой фигуры. Мокрые волосы темными прядями липли к бледной шее, на которой неизменным клеймом сиял платиновый чокер.
Григорий поднялся. Его взгляд медленно скользнул по ней, фиксируя каждое мимолетное движение, каждый нервный вздох.
— Иди сюда, — негромко произнес он.
Она подчинилась. Её шаги по ковру из натуральной шерсти с высоким ворсом были абсолютно бесшумными. Она остановилась в двух шагах от него, опустив глаза. Григорий видел, как дрожат её ресницы, и это зрелище вызвало в нем иррациональное желание коснуться её лица. Но он сдержался. Еще не время для нежности, даже если она начинала прорастать сквозь его лед.
— Сними это, — приказал он, кивнув на халат.
Ирина замерла. На секунду ему показалось, что она откажется, что та искра бунта, которую он так старательно выжигал, снова вспыхнет. Но она лишь судорожно вздохнула и развязала пояс. Тяжелая хлопковая ткань соскользнула с её плеч, обнажая её беззащитность.
Григорий взял с кровати платье. Это был не шелк, к которому она привыкла, а плотный итальянский кади — материал, который обладал невероятным весом и глубиной цвета. Глубокий антрацитовый оттенок ткани казался почти черным, но при малейшем движении выдавал стальной блеск.
— Повернись, — его голос стал чуть ниже.
Он помог ей надеть платье. Ткань была холодной, и он почувствовал, как по её коже пробежала мелкая дрожь, когда материал коснулся её спины. Платье было скроено так, что полностью обнажало её лопатки и позвоночник, удерживаясь лишь на тонких бретелях из крученого кожаного шнура.
Григорий начал медленно застегивать скрытую молнию на её пояснице. Его пальцы иногда касались её кожи, и каждый раз этот контакт отзывался в нем странным электрическим разрядом. Он действовал медленно, намеренно растягивая процесс. Он хотел, чтобы она чувствовала каждое его движение, чтобы она знала: сейчас её тело принадлежит только его рукам.
Когда молния дошла до середины спины, он остановился. Он увидел в зеркале напротив её лицо — она смотрела на него сквозь пелену затаенной боли, и в этом взгляде было столько чистого, неразбавленного страха, что Григорий внезапно ощутил... досаду. Ему вдруг захотелось, чтобы она смотрела на него иначе. Не как на палача, а как на единственного человека, который может дать ей кислород в этом вакууме.
Он закончил с молнией и перешел к шнуровке на шее, которая соединяла край платья с платиновым ошейником. Его пальцы действовали с хирургической точностью.
— Садись, — он указал на пуф, обитый серой алькантарой.
Григорий взял со столика туфли. Это была матовая замша на тончайшей шпильке. Он опустился на одно колено перед ней. Этот жест со стороны мог показаться актом поклонения, но для них двоих это была лишь очередная демонстрация его власти. Он взял её лодыжку — тонкую, почти прозрачную — и застегнул ремешок. Его ладонь на мгновение задержалась на её стопе, чувствуя тепло её тела.
Затем он поднялся и взял кисть. Он сам наносил ей макияж, превращая её лицо в безупречную маску. Он подчеркнул её скулы, добавил теней под глаза, чтобы сделать её взгляд еще более глубоким и трагичным. Последним штрихом была помада цвета запекшейся крови.
Когда он закончил, он отошел на пару шагов.
— Посмотри на себя, Ира, — произнес он, глядя на её отражение.
Она подняла глаза к зеркалу. Перед ней стояла женщина, которую она не знала. Холодная, ослепительная, закованная в платину и тяжелый атлас.
Григорий подошел сзади и положил руки ей на плечи. Его пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно. Он чувствовал её хрупкость, и это ощущение вызывало в нем странную смесь ярости и... потребности защитить. Он ненавидел себя за эту двойственность, но не мог ей противостоять.
Он взял с комода широкий браслет из платины, инкрустированный мелкими бриллиантами, и застегнул его на её левом запястье, скрывая бинты и шрам.
— Сегодня ты будешь со мной, — прошептал он ей на ухо, и его дыхание коснулось её кожи. — Ты будешь смотреть только на меня. Ты будешь дышать только тогда, когда я разрешу. Но помни... в этом мире нет никого, кто ценил бы твою жизнь больше, чем я. Потому что твоя жизнь — это моя собственность. А я очень дорожу своими вещами.
Он увидел, как её зрачки расширились. В глубине его души, в самых темных её закоулках, что-то начало медленно, почти незаметно таять. Это была не любовь. Это была одержимость, которая начинала менять свою форму, становясь более опасной и глубокой.
— Идем, — он взял её под локоть, и на этот раз его хватка была почти осторожной. — Лимузин ждет.
Они вышли из номера, оставляя за собой тишину, пропитанную ароматом мускуса и невысказанных слов. Григорий чувствовал, как внутри него растет напряжение. Предстоящий вечер был важен для бизнеса, но для него самого он стал важен по совсем другой причине. Он хотел увидеть, как весь мир будет смотреть на неё — и знать, что она принадлежит только ему. Каждой каплей крови, каждым тихим всхлипом, каждой мыслью.
В лифте, отделанном зеркальными панелями и золоченой кожей, он не сводил с неё глаз. Ира стояла ровно, как он и требовал, но её пальцы судорожно сжимали клатч из матовой кожи питона. Григорий внезапно накрыл её руку своей.
— Когда я рядом, ты не должна никого бояться, — сказал он, и сам удивился тому, как мягко прозвучал его голос.
Это были первые за долгое время слова, лишенные угрозы. Ира вскинула на него глаза, и на мгновение их взгляды встретились без привычной стены отчуждения. Это длилось лишь секунду, прежде чем двери лифта открылись, и их обдало жаром дубайской ночи, но этот момент уже навсегда отпечатался в памяти Григория, как первая трещина в его ледяном замке.
—-
тгк ogbudaxea