ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Дверь закрылась с едва слышным, но окончательным щелчком. Я постоял в коридоре еще несколько секунд, прислушиваясь к густой, ватной тишине, которая теперь воцарилась в её спальне. Тишина в этом доме — мой личный инструмент. Она не означает отсутствие звука, она означает присутствие моего контроля. Я чувствовал, как вибрация её страха всё еще висит в воздухе, смешиваясь с ароматом её духов и запахом новой дорогой кожи футляра, в котором лежал мой «подарок».
Я шел в свой кабинет, чувствуя во всем теле ту самую тяжелую, размеренную силу, которая приходит после удачного завершения сложнейших переговоров. Я знал, что она сейчас делает. Она смотрит.
Зайдя в кабинет, я не стал зажигать свет. Достаточно было тусклого мерцания мониторов. Я сел в кресло, откинулся на спинку и вывел на центральный экран камеру из её спальни. В этом не было вуайеризма в привычном понимании. Это был контроль качества. Я наблюдал, как она медленно, словно во сне, берет планшет. Видел, как её пальцы дрожат, когда она нажимает на иконку видео.
Я специально подготовил эту запись. Каждый кадр был выверен. Я хотел, чтобы она видела не просто измену — измена слишком мелка для того, что я строю. Я хотел, чтобы она видела мою абсолютную эмоциональную отстраненность от той женщины, что была под моим телом. Я хотел, чтобы Ира поняла: плоть — это просто мясо, функция, ресурс. А мой взгляд, направленный прямо в объектив, прямо в её глаза через пространство и время — это и есть настоящая связь. Это мой способ сказать ей: «Я вижу тебя, Ира. Даже когда я не с тобой. Даже когда я беру другую. Ты — моя единственная зрительница. Твоя боль — это моя валюта».
Я сделал глоток виски. Тепло пошло по венам, смягчая напряжение в плечах. На экране Ира упала на колени. Её рыдания были беззвучными для меня, но я чувствовал их каждой порой. Этот платиновый чокер с изумрудом, который я заставил её надеть, был идеален. Он не просто сверкал на её шее — он фиксировал её голову в нужном мне положении. Он был символом того, что теперь её право на вдох, на стон, на крик — всё это проходит через мой фильтр.
Часы на стене отсчитывали минуты. Я не спешил. Впереди была долгая ночь и еще более долгий день.
Около трех часов ночи я поднялся. Моё тело требовало действия. Я хотел, чтобы она знала: даже когда моё тело было занято другой женщиной, мой разум, моё внимание, моя одержимость были прикованы к ней. Та девка в моей спальне была лишь инструментом, расходным материалом, безликим куском мяса
Мне нужна была её реакция. Я хотел ощутить запах её сломленной воли вблизи.
Я вошел в её спальню бесшумно, как тень. В комнате пахло её слезами и чем-то приторно-сладким — остатками её косметики. Ира лежала на самом краю кровати, свернувшись в позе эмбриона, словно пытаясь стать меньше, исчезнуть, раствориться в складках одеяла. Она не спала. Я видел, как её плечи напряглись, когда я сел рядом.
Я не стал прикасаться к её телу. Секс сейчас был бы поражением, признанием того, что мне нужна её плоть. А мне нужно было нечто большее.
Я протянул руку и медленно, почти невесомо, коснулся кончиками пальцев изумруда на её шее. Камень был холодным, как лёд. Я провел пальцем по платиновой ленте, чувствуя, как частит её пульс. Она была похожа на птицу, у которой перебиты крылья, но сердце всё еще бешено колотится в надежде на спасение.
— Я знаю, что ты не спишь, — мой голос в тишине прозвучал низко, почти интимно. — Не прячься от меня. Это бессмысленно.
Я взял её левую руку — ту самую, с бинтами. Я поднес её к своим губам, но не поцеловал. Я просто вдохнул запах антисептика, который пробивался сквозь её кожу. Этот шрам — мой личный провал, и я не собирался давать ей забыть о нем. Это была метка её непослушания, которую я теперь превращу в метку её вечного рабства.
— Завтра мы улетаем, — сказал я, продолжая держать её руку. — Дубай. Там будет жарко, Ира. Намного жарче, чем здесь. Но этот ошейник ты не снимешь. Ты будешь носить его под солнцем пустыни, чтобы каждый раз, когда металл будет обжигать твою кожу, ты помнила, кому принадлежишь.
Я видел, как слеза скатилась по её щеке и исчезла в подушке. Я не стал её вытирать. Пусть чувствует свою слабость. Я просидел рядом с ней больше часа. Я просто смотрел на неё, наполняя комнату своим присутствием, своей волей. Я хотел, чтобы она заснула под моим взглядом, зная, что я — последнее, что она видит перед сном, и первое, что она увидит, когда откроет глаза. В этом было больше интимности, чем в любом физическом акте. Я владел её страхом, её снами, её ночными кошмарами.
_
Рассвет был серым и колючим, но внутри дома уже царила лихорадочная активность. Я проснулся рано, чувствуя себя абсолютно отдохнувшим. Власть — лучший энергетик.
Я зашел к Ирине, когда она только поднялась. Она стояла у окна, завернутая в шелковый халат, и смотрела на заснеженный лес. Она выглядела призраком — бледная, с огромными глазами, в которых застыло смирение, граничащее с безумием. Платиновый чокер на её шее в утреннем свете казался еще ярче.
— Собирайся. Лишнего не бери. Анар уже уложил твои чемоданы. Я выбрал вещи сам, — я прошел мимо неё к шкафу, достал легкое кашемировое пальто. — В Дубае у меня важные встречи. Ты будешь рядом. Всегда.
Ира не спорила. Она двигалась как автомат. Это было именно то, чего я добивался — механическое послушание. Мы выехали в аэропорт на двух машинах. В салоне «Майбаха» пахло кожей и кофе. Ира сидела в углу, вжавшись в сиденье, глядя на пролетающие мимо серые подмосковные пейзажи. Она не знала, что за этим холодом её ждет другая клетка — золотая, раскаленная и абсолютно прозрачная.
Частный терминал встретил нас стерильной вежливостью. Мой личный борт уже ждал на полосе. Пока мы шли к самолету, я чувствовал на себе взгляды персонала. Они смотрели на Иру. Она была ослепительна в своей хрупкости — в легком кремовом костюме, с этим вызывающим изумрудом на шее, который кричал о её цене.
Как только люк закрылся и самолет начал руление, я откинул столик и открыл ноутбук. Ира сидела напротив в глубоком кресле, пристегнутая ремнями.
— Пей, — я указал на бокал шампанского, который стюард поставил перед ней. — Тебе нужно расслабиться. Впереди пять часов полета и новая жизнь.
— Жизнь? — она впервые за утро заговорила. Её голос был тихим, надтреснутым. — Разве это жизнь, Гриша?
Я медленно поднял глаза от экрана. — Это лучшая жизнь, которую ты можешь себе позволить, Ира. Ты под моей защитой. Ты обеспечена так, как миллионы женщин только мечтают. А цена... — я сделал паузу, любуясь тем, как блики солнца на высоте десяти тысяч метров играют на её ошейнике. — Цена — это всего лишь твоё «я», которое тебе всё равно приносило только боль.
Полет прошел в тишине. Я работал, она смотрела в иллюминатор на облака. Я видел, как она время от времени касается пальцами чокера, словно пытаясь убедиться, что он ей не снится.
Когда мы начали снижение над Дубаем, пейзаж за окном сменился с бесконечной синевы на охру пустыни и стальной блеск небоскребов. Температура за бортом была +32°C.
— Добро пожаловать, куколка, — сказал я, когда шасси коснулись раскаленного асфальта.
На выходе из самолета нас обдало волной сухого, палящего зноя. Лимузин ждал у самого трапа. Ирина пошатнулась от резкого перепада температур, и я подхватил её под локоть, почти приподнимая над землей.
— Привыкай к жаре, — прошептал я ей на ухо, когда мы садились в прохладный салон машины. — Здесь всё будет по-другому. Здесь нет леса, где можно спрятаться. Здесь только песок и стекло. И я.
Мы ехали по Шейх-Зайд роуд, мимо Бурдж-Халифы, в сторону побережья. Наш отель — закрытая резиденция на «Пальме». Когда мы вошли в номер, занимающий весь верхний этаж, Ира замерла. Панорамные окна открывали вид на залив, вода в котором казалась расплавленным золотом.
Я подошел к ней сзади, положил руки на её плечи и развернул к зеркальной стене. — Посмотри на нас, Ира. Мы — идеальная картина успеха.
Она смотрела на наше отражение. Я — в дорогом костюме, уверенный, властный. Она — в изумруде и платине, бледная роза в пустыне.
— Вечером прием у шейха, — я коснулся губами её виска. — Ты наденешь платье с открытой спиной. Я хочу, чтобы все видели не только твои камни, но и то, как ты держишь спину, когда я рядом. А сейчас... иди в душ. Смой с себя этот русский холод. Здесь начинается твоё полное перерождение.
Я вышел на балкон, закурил и посмотрел на горизонт. Дубай был моим городом. Здесь правила были жесткими, а ценности — материальными. Идеальное место, чтобы окончательно стереть старую Ирину и вырастить ту, которая будет знать только одно имя — моё.
———-
подписку на тгк ogbudaxea