ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Пробуждение было тяжелым, словно она выбиралась из вязкого, черного ила. Первое, что почувствовала Ирина, — это резкий, бьющий в ноздри запах антисептика, смешанный с горьким ароматом крепкого кофе и дорогим табаком. Она открыла глаза и увидела потолок городской квартиры, залитый тусклым, серым светом зимнего утра, который казался грязным на фоне стерильной белизны простыней. Её левая рука казалась чужой, тяжелой и неподвижной; скосив взгляд, она увидела толстый слой бинтов, через которые едва заметно проступало желтоватое пятно йода. Боль в запястье была не острой, а тупой, пульсирующей в такт сердцебиению, напоминая о том, что она всё еще здесь, что её попытка вырваться из этого золоченого ада провалилась с треском. Григорий сидел в массивном кожаном кресле прямо напротив кровати. Его белая рубашка была расстегнута на две пуговицы, рукава закатаны, и на одном из них Ирина заметила подсохшее бурое пятнышко — её собственную кровь. Он не спал. Его взгляд, тяжелый и холодный, как арктический лед, был прикован к её лицу. В этом взгляде не было ни капли сочувствия, ни тени прощения — только пугающая, концентрированная ярость человека, чью собственность попытались испортить без его разрешения.
— Ты проснулась, — его голос прозвучал так тихо, что Ирина вздрогнула. В нем не было крика, но была такая мощь, что воздух в комнате, казалось, стал плотнее. — Ты решила, что смерть — это лазейка в контракте, Ира? Что ты можешь просто уйти, когда тебе надоест? Ты ошиблась. Ты принадлежишь мне целиком, до последней клетки твоего тела, до последнего вдоха. И если я не разрешил тебе умирать, ты будешь жить, даже если мне придется приковать тебя к себе цепями.
Он поднялся, медленно, по-хищному, и подошел к кровати. Ирина непроизвольно сжалась, пытаясь спрятаться под одеялом, но он рывком откинул его, оставляя её беззащитной. Он взял её раненую руку, и хотя его движения были точными, в них чувствовалась грубая сила. Григорий провел большим пальцем по бинтам, прямо над разрезом, заставляя её шипеть от боли. Его лицо было в нескольких сантиметрах от её.
— Собирайся. Город слишком сильно напоминает тебе о свободе, которой у тебя больше нет. Мы уезжаем. Там, в лесу, тишина научит тебя послушанию лучше, чем любые мои слова.
Сборы были короткими и односторонними. Анар, молчаливый и сосредоточенный, выносил чемоданы, а Григорий лично следил за каждым движением Ирины. Её везли как особо опасную преступницу или как ценный, но хрупкий груз. В бронированном «Майбахе» царила мертвая тишина. Три часа пути Ирина смотрела в окно, наблюдая, как бетонные джунгли Москвы сменяются бесконечными, унылыми рядами заснеженных сосен. Григорий сидел рядом, работая в ноутбуке, но его бедро плотно прижималось к её бедру, напоминая о его присутствии. Он не касался её рук, не пытался обнять, но эта физическая близость без тепла была формой пытки.
Когда они приехали в загородный дом — огромную глыбу из стекла, черного гранита и темного дерева, затерянную в глуши, — Ирина почувствовала, как её охватывает паника. Здесь не было заборов, потому что километры непроходимого леса были надежнее любых стен. Это был архитектурный шедевр, но для неё он стал стеклянным склепом. Григорий распорядился разместить её в отдельной спальне в восточном крыле, в то время как его комнаты находились в западном. За первые четыре дня их пребывания в лесу он ни разу не зашел к ней ночью. Его гнев эволюционировал в нечто более страшное — в ледяное отчуждение.
Они встречались лишь за завтраком и ужином. Григорий был подчеркнуто вежлив, но это была вежливость палача. Он спрашивал о её самочувствии, следил, чтобы Анар вовремя менял ей повязки, но в его голосе не было ни капли той страсти, которая пугала и одновременно притягивала её раньше. Он игнорировал её как женщину, превратив в безликий объект, за которым нужно просто присматривать. Ирина бродила по пустому дому, кутаясь в огромные кашемировые свитеры, и чувствовала, как внутри неё растет черная, липкая пустота. Она ждала, что он ворвется к ней, что начнет кричать, что потребует своего права на её тело, но Григорий молчал. Это было наказание тишиной, вакуумом, в котором она начала задыхаться. Её тело, привыкшее к его властному жару, теперь ныло от отсутствия прикосновений, и она ненавидела себя за эту потребность, за этот стокгольмский синдром, который пускал корни в её душе.
На четвертый день атмосфера в доме стала невыносимо наэлектризованной. Григорий с утра был на взводе, его голос из кабинета звучал резко, он отдавал приказы по телефону, и Ирина поняла — ему нужно возвращаться в город. Ей казалось, что перед отъездом он наконец придет к ней, что эта ледяная стена рухнет, но реальность оказалась куда более жестокой. Около десяти вечера к дому бесшумно подъехал черный седан. Ирина сидела в полутемной гостиной, глядя на падающий снег, когда увидела, как из машины вышла девушка. Молодая, с ярким макияжем, в вызывающе коротком платье под распахнутой шубкой, она смеялась, кокетливо поправляя светлые локоны. Григорий сам вышел встретить её. Ирина видела в окно, как он приобнял гостью за талию — жестко, по-хозяйски — и повел её в дом, даже не взглянув в сторону гостиной, где пряталась его жена.
Они поднялись на второй этаж. Ирина, ведомая какой-то болезненной, мазохистской силой, вышла в коридор и замерла у двери своей спальни. Григорий и эта женщина зашли в его комнату, которая находилась через стенку от комнаты Ирины. Щелчок замка прозвучал в тишине дома как удар хлыста. Ирина зашла к себе, но не включила свет. Она сползла по стене, прижимаясь ухом к холодной поверхности, разделявшей их. Сначала была тишина, а потом звуки начали просачиваться сквозь стены, пропитанные её собственным отчаянием.
Она слышала приглушенный смех незнакомки, а затем — низкий, рокочущий голос Гриши. Он что-то шептал ей, и этот тон, лишенный холода, заставил сердце Ирины пропустить удар. Послышался шорох падающей одежды, а затем — тяжелый скрип матраса. Ирина зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли круги, но слух обострился до предела. Она отчетливо представила, как его большие, сильные ладони сейчас сминают чужую плоть, как он впивается в чужие губы с той же яростной жаждой, с которой когда-то брал её.
— О да... Гриша, — донесся женский стон, высокий и протяжный.
Ритмичные удары кровати о стену отдавались в голове Ирины набатом. Она слышала влажные звуки поцелуев, слышала, как девушка прерывисто дышит, захлебываясь в наслаждении. Григорий не сдерживался. Его дыхание стало тяжелым, звериным, он двигался мощно и быстро — Ирина знала этот ритм, она чувствовала его кожей. В какой-то момент девушка за стеной вскрикнула, её голос сорвался на хрип, когда Гриша, вероятно, перевернул её, вбивая в матрас с новой силой. Каждое «еще», каждый стон этой женщины вонзался в Ирину раскаленной иглой. Она чувствовала, как по её собственным ногам разливается постыдный, мучительный жар, как её тело предательски откликается на звуки чужого секса. Она ненавидела Григория за это публичное унижение, за то, что он вызвал проститутку прямо в их общий дом, чтобы просто «сбросить пар», даже не потрудившись скрыть это.
Стон за стеной перешел в исступленный крик, а затем Ирина услышала тот самый утробный рык Григория — звук его финала, его полной разрядки. Наступила тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием двоих людей за стеной. Ирина сидела на полу, обхватив себя руками, и раскачивалась из стороны в сторону, глотая беззвучные слезы. Она чувствовала себя грязной, выброшенной на помойку вещью, которую заменили на более исправную деталь. Григорий показал ей: она не особенная. Она — просто одна из многих, и её бунт не стоит ровным счетом ничего.
Примерно через час она услышала, как девушка ушла. Хлопнула дверь машины, мотор взревел и стих где-то вдали. Григорий долго принимал душ — шум воды доносился из его ванной как насмешка. Ирина так и не смогла уснуть, пролежав до рассвета в одежде на застеленной кровати. Когда первые лучи холодного солнца коснулись верхушек сосен, она услышала звук отъезжающего «Майбаха». Григорий уехал, даже не зайдя попрощаться.
Спустившись на кухню, Ирина обнаружила на мраморном острове нетронутый завтрак и сложенный вдвое лист бумаги. Почерк Гриши — размашистый, с сильным нажимом, почти прорезающим бумагу — выглядел как приказ.
«Уехал в город по делам. Буду через три дня. Анар остается за старшего. Веди себя тихо, Ира. Не вздумай проверять пределы моего терпения снова — ты слышала ночью, что я нахожу способы расслабиться и без твоего участия. Твои руки должны зажить к моему возвращению. Я проверю швы лично. Будь готова.
Г.»
Ирина скомкала записку, чувствуя, как ярость и бессилие душат её. Он уехал, оставив её здесь, в этом лесу, переваривать свое унижение. Она посмотрела на свои забинтованные руки и поняла: его отсутствие пугает её теперь даже больше, чем его присутствие, потому что в этой пустоте она осталась один на один с осознанием того, что она начала зависеть от своего мучителя.
————
подписку на тгк ogbudaxea