ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Тишина, воцарившаяся в доме после отъезда «Майбаха», была не мирной — она была осязаемой, тяжелой и едкой, как известковая пыль. Ирина стояла посреди пустой кухни, сжимая в кулаке скомканную записку, и чувствовала, как внутри неё окончательно выгорает что-то живое, оставляя лишь серый, горький пепел. Весь первый день она провела в состоянии пугающего оцепенения. Она бродила по огромному особняку, кутаясь в кашемировый кардиган, но холод шел не от панорамных окон, а откуда-то из глубины костей. Стеклянный дом, архитектурный шедевр, затерянный в лесу, превратился в гигантскую чашку Петри, где Гриша оставил её мариноваться в собственном унижении. Ей казалось, что стены всё еще вибрируют от тех звуков, что доносились из его спальни. Смех той женщины, ритмичные удары спинки кровати о стену, и этот утробный, животный рык Гриши — всё это стояло в ушах набатом. Она заходила в ванную и терла кожу жесткой мочалкой до тех пор, пока та не начинала гореть, пытаясь смыть невидимую грязь, ощущение того, что её просто отодвинули в сторону, как неисправную мебель, пока хозяин развлекался с новой игрушкой. К вечеру первого дня пришла тошнота — психологическая, удушливая. Она не могла есть. Анар, чья тень постоянно маячила в коридорах, приносил ей подносы, к которым она не прикасалась. Его молчаливое присутствие было напоминанием о невидимом поводке, который тянулся из города прямо к её шее.
На второй день апатия сменилась пугающей одержимостью. Ирина поймала себя на том, что прислушивается к каждому шороху, надеясь и одновременно до ужаса боясь услышать звук мотора. Это было самое страшное её открытие: она ненавидела Гришу каждой клеткой своего существа, она желала ему смерти, но её тело, сломленное и приученное к его властному жару, предательски требовало его присутствия. Вакуум, в котором он её оставил, оказался страшнее его ярости. Без его тяжелого взгляда, без этого вечного давления она словно переставала существовать, рассыпаясь на атомы. Она заходила в его кабинет, садилась в его кресло и вдыхала остатки аромата его табака, ненавидя себя за эту слабость, за этот «стокгольмский синдром», который пустил корни в её израненной душе. Её запястье под бинтами невыносимо зудело. Боль была тупой, изматывающей, и она раз за разом представляла, как Гриша будет проверять её рану — его холодные пальцы, его безразличный, оценивающий взгляд хирурга, осматривающего дефект на своей собственности. Вторую ночь она провела без сна, сидя на полу в гостиной и глядя на темные силуэты сосен. Лес казался ей живым существом, которое медленно смыкало свои челюсти вокруг дома. Она чувствовала себя героиней готического романа, запертой в замке безумца, но в этой сказке не было прекрасного принца — был только Гриша, человек, который купил её жизнь и теперь методично выжигал в ней личность.
Третий день превратился в лихорадочное ожидание казни. Ирина перестала смотреть в зеркала. Она знала, что там она увидит лишь бледную тень с ввалившимися глазами и спутанными волосами. Ей казалось, что она медленно сходит с ума в этой стерильной роскоши. Каждое «Григорий Алексеевич распорядился» из уст Анара звучало как удар хлыста. Она представляла его в Москве — в блестящем офисе, в окружении подобострастных партнеров, а вечером... возможно, снова с той блондинкой или с кем-то еще. Эта ревность была унизительной, она была грязной, но она была единственным, что заставляло её кровь двигаться по венам. Она чувствовала себя манекеном, который ждет, когда его снова оденут и выставят в витрину.
Григорий приехал на четвертое утро, когда небо над лесом едва начало окрашиваться в грязно-серый цвет. Ирина не слышала машины, но она проснулась от резкого изменения атмосферы в доме — воздух словно наэлектризовался. Дверь в её спальню распахнулась без стука, с коротким, властным щелчком. Он вошел, не снимая пальто, принося с собой запах мороза и того самого металла. В комнате было темно, но она видела его силуэт — массивный, непоколебимый.
— Вставай, — голос Гриши был лишен эмоций, он звучал сухо и жестко, как треск ломающегося льда.
Он подошел к кровати, и Ирина непроизвольно сжалась, натягивая одеяло до подбородка. Но он не собирался её ласкать. Он грубо перехватил её левую руку, дернув на себя.
— Я сказал — вставай. Мне некогда играть в твои обиды.
Он включил настенный светильник, и яркий свет больно ударил по глазам. Гриша, не обращая внимания на её тихий всхлип, начал разматывать бинты. Он делал это быстро, почти небрежно, и когда марля обнажила багровый, неровный шрам, он с силой надавил большим пальцем прямо на середину разреза. Ирина закричала от резкой, прошивающей боли, из глаз брызнули слезы.
— Больно? — он посмотрел ей прямо в лицо, и в его глазах не было ни капли жалости, только холодное пренебрежение. — Хорошо. Значит, в следующий раз ты вспомнишь эту боль прежде, чем решишь снова портить моё имущество. Швы заживают. Ты не умрешь, Ира. Как бы тебе этого ни хотелось.
Он отбросил её руку, словно что-то неприятное, и выпрямился, возвышаясь над ней.
— У тебя есть двадцать минут, чтобы привести себя в порядок. Мы едем в город. Ты выглядишь как привидение в этом тряпье, а у меня сегодня важный ужин. Нам нужно купить тебе вещи, в которых ты не будешь вызывать у людей желание подать тебе милостыню.
Поездка до Москвы прошла в гробовом молчании. Гриша работал в ноутбуке, полностью игнорируя её присутствие, словно рядом с ним в кожаном кресле сидел неодушевленный предмет. Когда они подъехали к элитному торговому центру, который открыли специально для них на час раньше, Ирина чувствовала себя так, будто её ведут на эшафот. Гриша шел впереди стремительным, хищным шагом, а она семенила следом, стараясь скрыть дрожь в коленях. В пустых, залитых ослепительным светом залах бутиков менеджеры выстраивались в ряд, склоняя головы.
— Григорий Алексеевич, доброе утро. Мы подготовили новую коллекцию, как вы и просили...
Он не удостоил их даже взглядом. Он завел её в отдел вечерних платьев и просто начал указывать пальцем на вешалки.
— Это. Это. И вот это черное.
Он не спрашивал её мнения. Он не спрашивал, нравится ли ей фасон или цвет. Он покупал оболочку.
— Надень это, — он бросил ей тяжелое шелковое платье изумрудного цвета. — И прикрой руку. Если я увижу, что ты хотя бы раз за вечер выставила свой шрам на всеобщее обозрение — ты пожалеешь, что вообще родилась на свет.
Ирина зашла в примерочную, и её пальцы так сильно дрожали, что она долго не могла справиться с молнией. Она смотрела на свое отражение в окружении золоченых рам и зеркал и видела в них сломленную женщину, которую снова заставляли играть роль идеальной куклы. Гриша ждал её снаружи, потягивая кофе, и когда она вышла, он окинул её оценивающим взглядом, в котором не было ни грамма восхищения — только холодная проверка качества.
— Пойдет, — коротко бросил он, даже не подходя ближе. — Покупаем всё. И подбери ей туфли, — бросил он менеджеру. — И помаду поярче. Чтобы не было видно, как она бледнеет от каждого моего слова.
Каждая покупка, каждая новая коробка ощущалась Ириной как новый кирпич в стене её тюрьмы. Гриша расплачивался, не глядя на чеки, с той самой легкостью, с которой когда-то купил её у её собственного отца. В этот момент она поняла: он никогда не простит её. Он будет мучить её этой роскошью, этой своей «вежливостью» и этими бесконечными покупками, превращая её жизнь в одну большую витрину, за стеклом которой она будет медленно задыхаться.
_____
подписку на тгк ogbudaxea