ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Тишина в спальне перестала быть просто отсутствием звука. За двое суток она обрела физическую плотность, превратившись в невидимый пресс, который медленно выдавливал воздух из легких Иры. Она сидела на полу, прислонившись спиной к ледяному изножью кровати, обхватив колени руками. Дорогая шелковая сорочка, которую она нашла в своем гардеробе - не грела; холод мраморного пола просачивался в кости, вызывая мелкую, незатухающую дрожь.
В её голове царил хаос, но одна мысль пульсировала ярче других: она абсолютно одна. Отец... человек, ради спасения которого она продала свою душу, даже не попытался связаться с ней. Вчера Анар, принесший ужин, сухо обмолвился, что Владимир Петрович «стабилен и занят делами». Она была для него разменной монетой, выгодной сделкой, о которой можно забыть сразу после подписания бумаг.
Электронный замок щелкнул громко, как выстрел в пустом храме. Ирина вздрогнула, сильнее вжимаясь в угол. Дверь распахнулась, и полоса света из коридора выхватила фигуру Григория. Он не стал включать свет в спальне. Он вошел в темноту, принеся с собой запах морозной улицы, дорогого коньяка и тяжелого, мускусного парфюма.
— Ты всё еще здесь, в углу, как побитая собака, — произнес он. Его голос был низким, хриплым, вибрирующим от скрытого напряжения.
— У меня нет другого места, Гриша, — прошептала она, не поднимая головы. Её голос был ломким, отвыкшим от речи.
Григорий медленно подошел ближе. Его шаги по ковру были бесшумными, хищными. Он остановился прямо над ней, и она физически ощутила давление его ауры — тяжелой, подавляющей.
— У меня есть новость, Ира. Последняя точка в твоей прошлой жизни, — он присел перед ней на корточки. Его пальцы, холодные с улицы, жестко взяли её за подбородок, заставляя поднять лицо. В полумраке его глаза казались черными провалами, поглощающими остатки света. — Твой Артем... он оказался плохим водителем. Вчера вечером его внедорожник вылетел с трассы на скорости сто сорок. Врезался в бетонное ограждение и взорвался мгновенно.
Ирина перестала дышать. Мир вокруг неё качнулся. Слова Григория падали в её сознание, как тяжелые камни в глубокий колодец, не вызывая всплеска, только глухую пустоту.
— Опознавать нечего, — продолжил Григорий, внимательно следя за её реакцией, словно ученый за подопытным. — Он сгорел заживо, Ира. Превратился в мясо в этой жестяной банке.
Последняя нить оборвалась. Не было крика, не было истерики. Внутри неё просто выключили свет. Артем — единственное доказательство того, что она когда-то была любима, что она была человеком, — исчез.
— Нет... — выдохнула она, и это слово не имело смысла.
— Да, — жестко отрезал Григорий. Он рывком поднялся на ноги и начал расстегивать пуговицы на пальто. — Теперь ты одна. Совсем. Нет отца, нет спасителя. Есть только я. И эти стены.
Он сбросил пальто, затем пиджак. Он не собирался уходить. Воздух в комнате сгустился, наэлектризовался от его желания — темного, тяжелого, не имеющего ничего общего с нежностью.
— Встань, — приказал он.
Ирина не пошевелилась. У неё не было сил. Тогда он наклонился, схватил её за предплечья и рывком поставил на ноги. Её колени подогнулись, и она упала бы, если бы он не прижал её к себе. Его тело было горячим, твердым, как скала.
— Ты принадлежишь мне, — прорычал он ей в лицо, и его губы смяли её рот в жестоком, собственническом поцелуе.
Он не дал ей времени опомниться. Григорий подхватил её на руки, как куклу, и швырнул на кровать. Простыня обожгла холодом её спину. Он навис сверху, его глаза горели лихорадочным блеском. Он рванул тонкую ткань её сорочки — звук разрываемого дорогого шелка был оглушительным. Она осталась перед ним обнаженной, беззащитной, раздавленной новостями и его весом.
Григорий не тратил время на ласки. Он раздвинул её ноги своим коленом, властно и грубо. Его рука легла на её горло — не душа, но контролируя, фиксируя её голову. Он вошел в неё резко и неожиданно для самой девушки, одним мощным толчком, до упора, заставив её тело выгнуться дугой и издать задушенный хрип боли. Она была сухой, не готовой, но его это не волновало.
— Ты чувствуешь? — шипел он, начиная двигаться — быстро, жестко, вбивая её в матрас. — Ты живая только потому, что я в тебе.
Каждый его толчок был актом агрессии. Он брал её с жадностью изголодавшегося зверя, кусал её шею и плечи, оставляя багровые метки. Его ладони грубо сжимали её грудь, пальцы до боли впивались в бедра, оставляя синяки, которые завтра расцветут на её коже.
Это было насилие, замаскированное под страсть. Но самое ужасное было в том, что её тело, предавшее разум, начало реагировать на эту грубую силу. Боль смешивалась с темным, постыдным жаром внизу живота. Она ненавидела его, она хотела умереть, но её ногти непроизвольно впивались в его спину, а из горла вырывались стоны, которые он жадно глотал.
Григорий довел себя и её до предела. В момент разрядки он зарычал, изливаясь в неё, сжимая её в объятиях так, словно хотел сломать ей ребра. Он рухнул на неё всей тяжестью, мокрый от пота, тяжело дыша ей в шею.
Он не ушел. Мужчина перекатился на бок, притянув её к себе спиной, накрыв своей тяжелой рукой её талию. Через несколько минут его дыхание выровнялось. Он уснул — хозяин, уверенный в том, что его собственность никуда не денется.
Ирина лежала в темноте, боясь пошевелиться. Тишина вернулась, но теперь она была другой — наполненной мерным сопением убийцы, который спал рядом с ней.
Она чувствовала себя выпотрошенной как и в первую интимную ночь с Григорием. Пустота внутри стала абсолютной. Больше не было страха, не было надежды, не было даже ненависти. Было только понимание, что она находится на дне глубокой, черной ямы, и выхода нет.
Она медленно, миллиметр за миллиметром, начала отодвигаться от его горячего тела. Григорий что-то пробормотал во сне, его рука дернулась, но он не проснулся. Ирина сползла с кровати. Её ноги дрожали, а изнутри стекало липкое напоминание о том, что с ней только что сделали.
Не зажигая света, ориентируясь на ощупь, она побрела в ванную комнату.
Она закрыла за собой дверь и включила свет. Вспыхнувшие лампы ослепили её. Черный полированный гранит стен и пола отражал её фигуру — нагую, с растрепанными волосами, с глазами, в которых застыл мертвый штиль. На шее и груди алыми пятнами виднелись следы его укусов и пальцев.
Она подошла к раковине. В голове было удивительно ясно. Никаких истерик. Только холодный расчет: она больше не может быть этой вещью. Она должна прекратить это.
Её взгляд упал на золотистый бритвенный станок Григория, лежащий на мраморной полке. Ирина взяла его. Руки не дрожали. С какой-то механической точностью она надавила на пластиковую кассету и извлекла тонкое, острое лезвие. Полоска стали хищно блеснула под стерильным светом.
— Прости меня, Артем, — её губы едва шевелились, а на глазах начали выступать слезы. — Я иду к тебе.
Она села на край огромной гранитной ванны. Положила левую руку на холодный бортик ладонью вверх. Кожа на запястье была тонкой, нежной, под ней голубели вены — реки жизни, которые она собиралась перерезать.
Она прижала лезвие к коже. Первый надрез был пробным, неглубоким. Тонкая красная линия, на которой мгновенно выступили бисеринки крови. Боль была резкой, отрезвляющей. Она была настоящей, в отличие от всей её жизни здесь.
Ирина выдохнула и надавила сильнее. Лезвие вошло в плоть, рассекая кожу, клетчатку, вены. Она провела долгую, глубокую линию от основания ладони вверх.
Кровь хлынула не сразу. Сначала рана раскрылась, как уродливый рот, а потом горячая, густая алая волна залила запястье. Кровь закапала на черный гранит пола — кап-кап-кап — громко, ритмично.
Ирина смотрела на это завороженно. Ей не было страшно. Наоборот, она почувствовала странное облегчение. С каждой каплей из неё уходила эта невыносимая тяжесть. Голова закружилась. Она переложила окровавленное лезвие в другую руку, готовясь сделать второй разрез.
В этот момент дверь ванной распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, а девушка вздрогнула от неожиданности.
Григорий стоял в проеме. Обнаженный, взъерошенный со сна, с грудью, тяжело вздымающейся от паники. Его взгляд мгновенно упал на её руку, на лужу крови на полу, на лезвие в её пальцах.
Его лицо исказилось. Это была не просто злость — это был первобытный ужас собственника, у которого на глазах уничтожают его самое дорогое сокровище.
— Нет! — его рев заполнил маленькое помещение, отражаясь от каменных стен.
Он преодолел расстояние между ними в один огромный прыжок. Он ударил её по руке, выбивая лезвие — оно со звоном улетело куда-то под раковину. В следующую секунду его железные пальцы сомкнулись на её изрезанном запястье, пережимая вену выше раны с такой силой, что Ирина вскрикнула от новой боли.
— Ты что делаешь?! — он тряс её, прижимая к стене своим телом, не давая упасть. Его глаза были безумными, расширенными. — Смотри на меня! Смотри на меня, Ира!
— Отпусти... — прошептала она, чувствуя, как силы покидают её. Кровь продолжала сочиться сквозь его пальцы, пачкая его руки, его живот. — Дай мне умереть. Пожалуйста, Гриша... дай мне уйти.
— Никогда, — прорычал он ей в лицо. В его голосе не было оскорблений, только дикая, пугающая решимость. — Ты никуда не уйдешь. Ты моя. Слышишь? Моя! Я не разрешал тебе умирать!
Он действовал быстро, лихорадочно. Схватил с вешалки толстое махровое полотенце и начал туго перебинтовывать её руку, не обращая внимания на её слабые стоны. Он затягивал ткань узлами, словно пытался привязать её душу к телу.
— Ты думала, это выход? Бросить меня здесь одного? — он говорил сбивчиво, его дыхание было горячим и прерывистым. — Нет, маленькая. Ты будешь жить. Ты будешь дышать, потому что я так сказал.
Когда кровь перестала просачиваться сквозь ткань, он подхватил её на руки. Она была легкой, обмякшей, полубессознательной от кровопотери и шока. Григорий прижал её к своей груди так сильно, что ей стало трудно дышать.
Он вынес её из ванной, оставляя на черном граните кровавые следы своих босых ног. Он нес её обратно в спальню, в ту самую кровать, которая была их полем боя. В эту ночь он понял, что был в шаге от того, чтобы потерять её навсегда. И этот страх сделал его контроль над ней абсолютным.
——
подписку на тгк ogbudaxea