ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Обратный путь из порта был похож на погружение в кессонную камеру. Давление внутри «Роллс-Ройса» росло с каждым километром, отделявшим их от ржавых кранов и разбитого сердца Артема. Ирина сидела, привалившись виском к холодному бронированному стеклу, и смотрела, как капли грязного дождя сливаются в длинные, уродливые шрамы на поверхности окна. Она не моргала. Казалось, если она закроет глаза, то снова увидит взгляд Артема — тот самый момент, когда свет в его глазах погас, вытесненный её ядовитой ложью.
Григорий сидел на другом конце дивана, окутанный аурой абсолютного, пугающего спокойствия. Он не касался её. Это отсутствие физического контакта было страшнее любой хватки. Раньше его гнев был горячим, он обжигал, он требовал реакции. Теперь же от него веяло могильным холодом. Он сидел, откинув голову на подголовник, и его пальцы ритмично постукивали по кожаному подлокотнику в такт какой-то своей, внутренней музыке.
— Ты была убедительна, — внезапно произнес он, не поворачивая головы. Его голос в тишине салона прозвучал как сухой щелчок затвора. — Почти профессионально. Видишь, как быстро ты учишься, когда на кону стоит чья-то никчемная жизнь?
Ирина вздрогнула, но не ответила. У неё не было сил на слова. Каждое слово, произнесенное в порту, выжгло её гортань. Она чувствовала себя пустой оболочкой, из которой вытряхнули всё содержимое, оставив только эхо чужого голоса.
— Молчание — хороший выбор, — одобрил Григорий. Он наконец повернулся к ней, и в тусклом свете салонных ламп его глаза казались двумя провалами в никуда. — Наслаждайся им. Потому что это единственное, что ты будешь слышать в ближайшее время.
Когда машина въехала в подземный паркинг пентхауса, Ирина едва нашла в себе силы выйти. Анар открыл дверь, и она пошатнулась, вдыхая спертый воздух гаража. Григорий шел впереди — его походка была хищной, уверенной, походкой человека, который только что зачистил территорию от последнего сорняка.
Они поднялись на лифте в гробовом молчании. Когда двери раскрылись прямо в гостиную, залитую холодным светом панорамных окон, Григорий остановился и обернулся к Ирине.
— Твоя прогулка закончена, — произнес он. Его тон был таким обыденным, словно он говорил о погоде, но смысл слов ударил её под дых. — На сегодня и на неопределенный срок.
Ирина подняла на него непонимающий взгляд. — Что ты имеешь в виду?
— Ты наказана, Ира, — Григорий сделал шаг к ней, вторгаясь в её личное пространство, заставляя её инстинктивно отступить к стене. — За то, что допустила саму мысль о том, что кто-то другой может иметь на тебя право. За то, что этот пес Никитин дышал одним воздухом с тобой. Я не хочу видеть твое лицо вне твоей комнаты. Ты не выйдешь оттуда, пока я не решу, что ты достаточно очистилась от своего прошлого.
— Ты запираешь меня? Опять? — её голос сорвался на шепот.
— Я изолирую тебя, — поправил он, и его рука медленно поднялась к её лицу. Он не ударил её, он просто провел пальцем по её нижней губе, на которой запеклась кровь. — Ты должна понять, что мир за пределами этой квартиры для тебя больше не существует. Артем мертв для тебя. Твой отец даже за тебя не спрашивает. Здесь есть только я. И если ты не можешь усвоить это в обществе, ты будешь учить этот урок в одиночестве.
Он схватил её за плечо и, не дожидаясь ответа, потащил в сторону спальни. Ирина не сопротивлялась — она чувствовала себя слишком старой, слишком усталой для борьбы. Каждый метр коридора казался ей милей.
В спальне он толкнул её на кровать. Она упала на шелк, глядя на него снизу вверх. Григорий стоял в дверях, его силуэт на фоне освещенного коридора казался монолитным и непоколебимым.
— Еду тебе будут приносить. Никаких телефонов, никакой связи, никакого интернета. Если я узнаю, что ты пыталась заговорить с кем-то из персонала — наказание ужесточится. Анар будет дежурить у двери.
— Гриша, ты болен... — выдохнула она, закрывая глаза. — Ты боишься, что я сбегу? От тебя невозможно сбежать, ты же сам это знаешь.
— Я не боюсь, — он криво усмехнулся. — Я властвую. Ложись отдыхать, Ира. И надейся, что завтра я буду в лучшем настроении, чем сегодня. Хотя вряд ли. Вкус твоего «прощания» с Артемом всё еще горчит в воздухе.
Он вышел и закрыл дверь. Ирина услышала тяжелый, окончательный звук электронного замка. Щелк.
Она осталась одна.
Первые часы в изоляции были самыми страшными. Тишина в комнате была не просто отсутствием звуков, она была физически осязаемой, тяжелой, как ватное одеяло, которое давит на грудь, мешая дышать. Ирина сидела на полу у кровати, обхватив колени руками. Она не зажигала свет. Синеватое сияние ночного города за окном прорезало тьму, рисуя на стенах причудливые, пугающие узоры.
Её мысли метались, как запертые в клетке птицы. Артем. Что с ним? Он действительно уехал? Или Григорий солгал? Она вспоминала каждое слово своей лжи в порту. Каждое «я его люблю», брошенное в лицо человеку, который был готов ради неё на смерть. Эти слова теперь казались ей грязными пятнами на её собственной коже, которые невозможно смыть.
Она встала и подошла к зеркалу. В темноте её отражение выглядело как призрак. Бледная кожа, ввалившиеся глаза, растрепанные волосы. Она коснулась стекла пальцами. Холодное. Такое же холодное, как сердце мужчины, который запер её здесь.
— Я исчезаю, — прошептала она в пустоту.
Её голос показался ей чужим. Она начала мерить комнату шагами. Десять шагов до окна. Десять шагов до двери. Снова и снова. Психологическое давление одиночества начало действовать быстрее, чем она ожидала. Без внешних раздражителей её мозг начал подкидывать ей самые страшные картины: Артем, которого избивают в подвале; её отец, задыхающийся в больничной палате без присмотра; Григорий, который входит в эту комнату с тем же мертвым взглядом.
К полуночи она подошла к двери и тихо постучала. — Анар? — позвала она. — Пожалуйста, принеси мне воды. Или просто... скажи что-нибудь.
Тишина. Лишь мерное жужжание вентиляции было ей ответом. Анар был профессионалом. Он не был её другом, он был деталью охранной системы. Он не заговорит с ней, потому что Григорий запретил.
Ирина сползла по двери вниз. Отчаяние накатило на неё ледяной волной. Она поняла, что Григорий добился своего: он лишил её не только свободы передвижения, он начал лишать её чувства реальности. В этой стерильной, роскошной комнате время замерло. Не было ни вчера, ни завтра — была только эта удушающая тишина и осознание того, что её жизнь теперь — это ожидание шагов одного-единственного человека.
Она вспомнила, как Григорий смотрел на неё в машине. В этом взгляде не было страсти. Было лишь холодное удовлетворение коллекционера, который наконец-то надежно запер свой самый ценный и самый непокорный экспонат. Он не влюблялся в неё — он поглощал её, по кусочку, вырывая из её души всё, что не было связано с ним.
Ирина легла на кровать, не раздеваясь. Она закрыла глаза и почувствовала, как по щеке катится слеза — первая настоящая слеза за весь этот бесконечный день. Она плакала не о своей свободе. Она плакала о той Ирине, которую она сегодня собственноручно похоронила в грязном порту.
— Do I wanna know? — прошептала она слова песни, которая всё еще крутилась в голове. — Хочу ли я знать, что будет дальше?
Ответа не было. Была только тьма и осознание того, что завтра Григорий вернется. И она будет ждать его, потому что он стал единственной нитью, связывающей её с миром живых, даже если эта нить была удавкой на её шее.
——
подписку на тгк ogbudaxea