13.
«Гелик» рвет ночную, заснеженную трассу так, что шипы со скрежетом вгрызаются в промерзший асфальт. Водила жмет в пол, выжимая из бронированной туши максимум. Я сижу на заднем сиденье. В салоне темно, только приборка отсвечивает неоном на моем лице. В руках тяжелая, холодная рукоять пистолета, которую я машинально поглаживаю по матовому цевью.
У меня в башке, блядь, форменный винегрет. Еще двадцать минут назад я стоял над полуголой двадцатилетней целкой, которая скулила и умоляла меня её выебать. У меня яйца до сих пор сводит от стояка, а руки помнят жар её влажной, бледной кожи и этот ебучий запах ванили. Я был готов порвать её кружево и забрать то, что по праву мое. А теперь я еду смотреть на обгорелые трупы своих пацанов и товар, который превратился в пепел. Ахуенный контраст. Жизнь, сука, умеет бить по яйцам разводным ключом ровно в тот момент, когда ты расслабил булки.
Святоша сидит рядом, уткнувшись в планшет, его пальцы летают по экрану быстрее, чем у пианиста.
— Мусора уже там, — сухо докладывает он, не поднимая головы. — Оцепление выставили. Пожарные проливают остатки, но там спасать нехуй. Ангар сложился внутрь. Полмиллиарда, Демьян. Белов ударил в самую жирную точку.
— Кто дежурил на воротах? — мой голос звучит как хруст битого стекла. Никаких эмоций. Эмоции я оставил в гостевом домике. Сейчас я Зверь, у которого откусили кусок мяса.
— Трое парней из бригады Седого. Все жмуры. Сторожка выгорела дотла, они даже пискнуть в рацию не успели.
Я стискиваю зубы так, что желваки ходят ходуном. Ненавижу, блядь, такие моменты. Ты годами изъебываешься, бизнес налаживаешь, подминаешь под себя таможню, ментов, конкурентов, кишки себе сажаешь на кофе, нервяках и пулях, а потом какой-то гандон решает, что может просто прийти и чиркнуть спичкой. Ну ничего. Я ему эту спичку в жопу засуну. Поперек.
Тачка с визгом тормозит у въезда в промзону на Рижской. Вываливаюсь наружу. В нос мгновенно бьет резкий, до тошноты густой запах. Запах жженой резины, плавленого пластика, соляры и сладковатый, тошнотворный душок жареного человеческого мяса. Тот, кто хоть раз вдыхал запах горелого жмура, никогда, сука, его ни с чем не спутает.
Периметр оцеплен красно-белой кишкой. Стоят красно-синие мигалки, суетятся пожарные в своих брезентухах, заливая дымящиеся руины ангара пеной и водой. Грязь, копоть, слякоть под ногами перемешана с сажей. Пиздец полный. Ширпотребная декорация для дешевого боевика, только бабки сгорели реальные. Навстречу от оцепления семенит пузатый капитан из местного УВД, которого мы кормим с руки уже лет пять. Рожа красная, фуражка на затылке.
— Демьян Гордеевич... — начинает он блеять, заламывая руки.
Я прохожу мимо него, даже не сбавляя шага, отпихнув плечом так, что мент чуть в лужу не улетел.
— Пасть закрой, — бросаю на ходу. — Твои псы ничего не видели, ничего не слышали. Протокол оформишь как замыкание проводки. Понял меня?
— Так точно, Гордеевич, но там же трупы...
— Это мои трупы! — рявкаю я, резко разворачиваясь. Мент аж приседает. — Завтра их тут не будет. И если хоть одна крыса из твоих следаков сунет сюда свой нос, я этот нос отрежу и тебе в глотку запихну. Съебался за периметр, живо!
Подхожу к тому, что осталось от главных ворот ангара. Скала идет следом, как тень, подсвечивая мне мощным тактическим фонарем. Я останавливаюсь у искореженного металла. И мой мозг, привыкший сканировать всё до микрона, начинает работать, отключая лишний шум. Ворота глухая броня. Тридцать миллиметров стали. Открыть их можно только изнутри с пульта или снаружи по электронному ключу с высшим уровнем доступа. Я присаживаюсь на корточки в черную слякоть, пачкая итальянские брюки. Провожу пальцем по обгоревшему краю замка. Замок не взорван. Петли не сорваны направленным взрывом. Нет следов от термитной смеси на стыках. Они, блядь, открылись сами. Поднимаюсь. Вытираю грязные пальцы о платок, который тут же швыряю в лужу. Святоша встает рядом, поправляя очки. Он тоже всё понял.
— Фура беловских заехала внутрь до пожара, — тихо говорит Влад. — Ворота им кто-то открыл. А потом они просто слили бензин и запалили всё к хуям. Сторожку сожгли первой, чтобы пацаны тревогу не подняли.
Я долго смотрю на тлеющий остов ангара. Убитый Кирюша, которого Мясник пустил на фарш, был мелкой сошкой. Он отвечал за логистику фур на трассе, но кодов от центральных складов у него отродясь не было. Туда доступ имеют только бригадиры и мои ближайшие замы. Значит, Кирилл был просто отвлекающим маневром. Мелкой шестеркой. А в верхушке моей Стаи, прямо за моим столом, сидит жирная, охуевшая от безнаказанности крыса. И эта крыса вчера жрала мой стейк в ресторане, смотрела мне в глаза и кивала, когда я рассказывал про смерть Кирилла. У меня аж, сука, руки зудеть начинают от желания сломать кому-нибудь кадык. Ненавижу таких мразей тупорылых. Ты их с земли поднимаешь, кусок хлеба с икрой даешь, статус, а они при первой же возможности тебе нож в спину суют за копейку малую от конкурента.
Разворачиваюсь. Лицо у меня сейчас такое, что пожарные инстинктивно пятятся назад.
— Демид! — рявкаю я так, что перекрываю шум насосов.
Скала тут же вырастает передо мной.
— На связи, Босс.
— Блокируй главную базу. Все ворота наглухо закрыть. Поднимай всех бригадиров, смотрящих и держателей общака. Всех, сука, кто позавчера был в ресторане.
— Время ночь, Гордеич, многие спят...
— Мне похуй, чем они там заняты! Хоть баб ебут, хоть срут! Поднять всех! Сбор в центральной переговорной в бункере. Даю ровно сорок минут. Кто не приедет или опоздает хоть на секунду — автоматически признается крысой и подлежит ликвидации на месте. Выполнять, блядь!
Через сорок пять минут я открываю тяжелую бронированную дверь бункера на нашей главной базе. Здесь нет окон. Глухой бетон, звукоизоляция, тяжелый дубовый стол и мощные вытяжки. Я захожу последним. На мне всё та же куртка, от которой несет паленой резиной и трупами, на лице размазана копоть. Я не стал умываться. Пусть, блядь, понюхают, чем пахнет их предательство. В переговорной собралась вся верхушка. Человек пятнадцать. Выдернутые из теплых постелей, кто-то с жесткого похмелья, кто-то на нервяках. Воняет дорогим парфюмом, застарелым перегаром и липким, животным страхом. Они уже знают про склад. И они видят мою рожу.
Я молча прохожу к главе стола. Не сажусь. Просто встаю, опираясь костяшками пальцев на столешницу, и медленно, не моргая, обвожу взглядом каждого. Гробовая тишина. Слышно только, как гудят лампы под потолком и как кто-то тяжело сглатывает. Молчу минуту. Вторую. Третью. Я знаю эту фишку. Если начнешь орать, кидаться пепельницами и махать стволом — они закроются. Включат защитную реакцию, начнут отгавкиваться. А вот тишина... Тишина давит на гнилое нутро так, что череп трещит. Тишина заставляет крысу паниковать, придумывать оправдания еще до того, как ей задали вопрос. Тишина вытаскивает наружу всю хуйню. Я смотрю, как у Сизого дергается глаз. Как Макар нервно крутит золотую зажигалку в пальцах. Как старый Кабан потеет, вытирая багровую лысину платком.
— Склад на Рижской сгорел дотла, — наконец подаю я голос. Тихо. Абсолютно ровно. Без единого мата. Этот спокойный тон пугает их больше, чем если бы я стрелял в потолок. — Трое парней сгорели заживо. Товар на пятьсот мультов превратился в пепел.
Я делаю паузу, выпрямляясь.
— Ворота на территорию не ломали. Замок не взрывали. Их открыли ключом высшего доступа. Кодом, который есть только у тех, кто сейчас сидит за этим ебаным столом.
По залу прокатывается глухой ропот. Кто-то начинает переглядываться.
— Гордеич, да ты че... — хрипит Сизый. — Мы же свои...
— Свои мне в спину не стреляют, — обрываю я его одним взглядом. — Свои фуры Белова на мою территорию не загоняют. Кирилл был тупой торпедой, его юзали втемную. Настоящая крыса сидит здесь. Прямо сейчас дышит со мной одним воздухом. И меня от этого тупо тошнит.
Я сую руку во внутренний карман куртки. Достаю обычную, дешевую USB-флешку. Кусок пластика, который я нашел на столе у Святоши перед выходом. Абсолютно пустую хуйню. Я с размаху, звонко шлепаю эту флешку на середину дубового стола. Все взгляды мгновенно примагничиваются к ней, как к гранате без чеки.
— Вы думаете, я долбоеб? — усмехаюсь я, глядя на их вытянутые рожи. — Думаете, я храню данные безопасности только на локальных серверах склада, которые вы так удачно сожгли вместе с будкой охраны?
Начинаю медленно ходить вокруг стола, заходя им за спины. Я как волк, который обходит стадо овец, выбирая самую жирную и больную.
— Мои безопасники настроили облачный бэкап еще месяц назад. Логи с электронного замка ушли на удаленный сервер за секунду до того, как ворота открылись. На этой флешке ID того уебка, чей ключ сработал сегодня в три ночи.
Это чистой воды блеф. Никакого бэкапа там не было, сервер сгорел к хуям, и мы ни хера не знаем. Но эти старые уголовники ни в зуб ногой в облачных технологиях. Для них слова «бэкап» и «логи» звучат как приговор. Я останавливаюсь за креслом Кабана. Чувствую, как от него несет кислым потом и чесноком.
— Я сейчас воткну эту флешку в ноут Влада, — тихо говорю я прямо над лысиной Кабана. — Мы выведем имя на экран. И тот, чье имя там появится, не выйдет из этого бункера. Я его лично на куски порежу. Но... — я делаю паузу. — Если эта гнида встанет сейчас и признается сама — я обещаю быструю, легкую смерть. Пулю в лоб. И его семью никто не тронет. Десять секунд пошли.
В бункере повисает такая тишина, что я слышу, как стучит кровь в висках у сидящих. Десять. Девять. Восемь... Я внимательно смотрю на Кабана. Его багровая шея покрывается пятнами. Руки, лежащие на столе, мелко трясутся. Тот самый тремор, про который ему вчера Зайцева говорила. Моя мышка-врач оказалась ахуенным диагностом не только в медицине. Семь. Шесть. Пять...
— Это подстава! — вдруг орет Кабан, срываясь на визг. Он вскакивает с кресла, опрокидывая его назад с жутким грохотом. Тяжело дышит, размахивая руками. — Это Кирюшины выкормыши! Надо шерстить низы! Гордеич, мы с тобой столько лет... Твой батя меня...
— Сядь, Кабан, — бросает Влад с другого конца стола, поправляя очки. — Твое имя еще никто не назвал. Чего ты подорвался, как ужаленный?
Кабан понимает, что прокололся. Понимает, что его реакция спалила его с потрохами. Его бегающий, панический взгляд мечется по лицам бригадиров, но те смотрят на него с брезгливостью и пониманием. В криминальном мире нет ничего хуже предателя. Я медленно обхожу упавшее кресло и встаю прямо перед ним.
— Твои люди сегодня ночью снялись с дежурства на развязке в двух километрах от Рижской. Я проверил графики, пока ехал. Ты отвел патрули ровно за час до того, как туда поехали фуры Белова. Совпадение?
Кабан загнан в угол. И, как любая старая, зажравшаяся крыса, вместо того чтобы принять смерть достойно, он решает кусаться. Эго старого урки берет верх над инстинктом самосохранения.
— Да пошел ты нахуй, щенок! — брызжет слюной Кабан. Его лицо перекошено от животной ненависти. — Ты потерял хватку, Соболев! Ты уже не тот! Белов предлагал мне долю, нормальные бабки! А ты? Что мне с тебя? Ты не уважаешь старших!
Он тычет в меня своим толстым, сарделькообразным пальцем.
— Ты при всей братве меня опустил! — орет он, срывая голос. — Из-за какой-то соски в платье! Из-за какой-то дырки малолетней! Нож в стол швырнул! Мой авторитет ниже плинтуса вогнал из-за бабы, блядь! Я с твоим отцом кровь проливал, а ты меня при шлюхе на место ставишь?! Да я рот ебал такой Стаи!
У меня внутри всё обрывается в ледяную пустоту. Значит, вот оно что. Вся эта многомиллионная хуйня. Сгоревший склад, трое мертвых пацанов, порушенная логистика... Всё это произошло потому, что я защитил Зайцеву. Из-за одной фразы борзой студентки и моего брошенного в стол ножа этот старый, обиженный долбоеб пошел и сдал коды Белову. Ущемленное эго старого бандита обошлось мне в полмиллиарда. Какая, блядь, ирония.
— Моя баба, — тихо, но так, что слова вбиваются в бетонные стены, говорю я. — Оказалась умнее и проницательнее тебя, Кабан. Она еще вчера сказала, что ты гнилой изнутри. И она была права.
Кабан судорожно дергает рукой к поясу, под пиджак. Пытается выхватить ствол. Старый дурак решил уйти с музыкой. Но он медленный. Слишком медленный для моего мира. Я даже не дергаюсь. Демид, стоящий у стены, срывается с места, как ебаный товарняк. Одним ударом огромного кулака в висок он сносит Кабана в сторону. Хруст челюсти разносится по бункеру. Кабан летит на дубовый стол, сметая пепельницы и стаканы, и замирает, пуская кровавые слюни на полированное дерево. Скала мгновенно заламывает ему руки за спину, вдавливая рожей в столешницу.
— Гордеич... Гордеич, не надо! — хрипит Кабан, сплевывая выбитые зубы. — Я всё отдам! Я долю Белова перепишу! Помилуй, Демьян!
Я не отдаю его Мяснику. Подвал это для шестерок вроде Кирилла. Для тех, из кого нужно выбивать инфу. Здесь всё ясно. И суд я буду вершить прямо здесь, на глазах у всей своей Стаи. Чтобы ни у одного уебка за этим столом даже мысли не возникло, что вожак размяк или потерял хватку. Чтобы они в следующий раз ссались под себя при одной мысли о предательстве.
Я медленно достаю из-за пояса свой «Глок». Черный, матовый, тяжелый. Снимаю с предохранителя. Щелчок звучит как удар молотка судьи. Подхожу к столу. Скала убирает руки и делает шаг назад. Кабан лежит на столешнице, пытаясь поднять разбитую голову, плачет, сопли мешаются с кровью. Жалкое зрелище. Ненавижу таких овец тупорылых, которые строят из себя крутых, а перед смертью скулят, как сучки.
— Ты продал братву не из-за бабы, Кабан, — говорю я ровным, бездушным голосом, наводя дуло ему прямо в затылок. — Ты продал нас, потому что ты гниль. А гниль нужно вырезать под корень.
Я нажимаю на спуск. Глухой хлопок в замкнутом пространстве. Затылок Кабана разлетается, фонтаном брызгая кровью, кусками кости и серым мозговым веществом прямо на лакированное дерево и бумаги. Его туша конвульсивно дергается пару раз и замирает мертвым, тяжелым грузом. Запах пороха мгновенно перекрывает запах перегара в комнате. Бригадиры за столом сидят белые как мел. Никто не шелохнется. Никто не отвел взгляд — знают, что я за это спрошу.
Я медленно опускаю ствол. Достаю из кармана платок и брезгливо вытираю мелкие капли чужой крови со своей щеки. Швыряю платок прямо на труп.
— Убрать кусок дерьма, — бросаю я Скале.
Затем поворачиваюсь к остальным.
— Слушать меня внимательно, — чеканю я. — С этого момента мы на военном положении. Зачистить бригаду Кабана. Всех, кто знал про слив кодов и молчал в расход. Влад, бери на себя его активы, переводи на общак. Мясник, собирай штурмовые группы. Сегодня ночью мы наносим ответный удар по Белову. Я хочу, чтобы его центральное казино в Сити полыхало так же ярко, как мой склад. Мы не будем с ним договариваться. Мы сотрем его с карты города нахуй. Всем всё понятно?
— Понятно, Демьян Гордеич, — нестройным, но покорным хором отзываются бригадиры.
— Тогда пошли вон. Работать.
Шесть утра. Рассвет только начинает красить небо над Москвой в грязно-серый цвет. Я стою на крыльце базы, один. База за моей спиной гудит, как растревоженный осиный рой. Заводятся бронированные джипы, лязгает оружие, пацаны грузятся в тачки. Начинается мясорубка. Мороз кусает за лицо, но я не чувствую холода. Достаю сигарету, прикуриваю. Глубоко затягиваюсь. Смотрю на свои руки. Они чистые, я вымыл их в раковине бункера, но мне всё равно кажется, что они по локоть в крови. Крови Кабана, крови тех троих сгоревших пацанов, крови Кирилла. От моей куртки всё еще несет паленым мясом и гарью. Адреналин начинает медленно отпускать, оставляя после себя тяжелую, сосущую пустоту внутри. Я делаю затяжку и прикрываю глаза.
И сквозь этот запах пороха и смерти в мой прокуренный мозг вдруг пробивается тонкий, блядь, до боли знакомый аромат. Запах ванильного шампуня и чистой, теплой кожи. Я вспоминаю её. Вспоминаю, как она лежала на тех пакетах из ЦУМа пару часов назад. Раскинутая, голая, дрожащая. Как она всхлипывала от удовольствия и умоляла меня взять её. Двадцатилетняя, чистая, правильная девчонка, которая учится спасать жизни. Девочка, которая даже матом ругаться толком не умеет. Контраст между нашими мирами такой ебанутый, что мне хочется размозжить голову о бетонную стену. В моем мире стреляют в затылок за дубовым столом, жгут людей заживо и продают друзей за деньги. В её мире — лекции по анатомии, плюшевые медведи и клятва Гиппократа. Я стою по уши в крови, грязи и дерьме. Я монстр, Зверь, убийца. У меня нет души, она сгорела где-то в бандитских разборках еще в девяностых. Я должен отпустить её. Должен приказать Скале собрать её манатки, выдать чемодан бабок за то, что вытащила пулю, и выкинуть её обратно в её безопасную хрущевку, пока мой мир не пережевал её и не выплюнул. Это было бы правильно. Это было бы по-человечески.
Я выдыхаю облако сизого дыма на морозный воздух. Хуй там плавал. Я не человек. Я Зверь. А Зверь никогда не отдает свою добычу. Я затащу её в этот ад. Я испачкаю её своей кровью, заставлю привыкнуть к запаху пороха, сломаю её правильность и вылеплю из неё Королеву своей Стаи. Потому что отпустить её у меня уже просто не хватит сил. Она моя. И если этот мир попытается её у меня забрать — я сожгу этот мир дотла.
Щелчком пальцев отправляю окурок в сугроб. Разворачиваюсь и иду к головному «Гелику». Пора навестить Белова.