12.
Воздух в комнате можно резать тупым ножом. Он густой, тяжелый, наэлектризованный до такой степени, что у меня самого волоски на руках дыбом встают.
Я стою вплотную к ней. Нависаю черной, непроницаемой скалой. Мои пальцы всё еще сжимают тонкий шелковый пояс её халатика, который я только что развязал. Края черной ткани разошлись, открывая мне вид, от которого у любого нормального мужика сорвало бы предохранители к хуям. Она стоит передо мной в этом блядском, невесомом кружеве. Бледная, почти фарфоровая кожа контрастирует с черными узорами дорогого белья. Грудь тяжело и часто вздымается, живот втянут, а на бедрах бьется мелкая, прерывистая дрожь. Она не силиконовая кукла. В ней нет ни грамма того пластикового, журнального стандарта, который мне пихали вчера ночью. Она настоящая. Живая. Напуганная до одури, но при этом гордая. Стоит, не поднимая на меня глаз, щеки горят пунцовым пламенем.
— Снимай это всё, — повторяю я глухо. — Прямо сейчас.
Есения вздрагивает, словно я ударил её хлыстом. Её руки, сжатые в кулачки, инстинктивно дергаются к краям халата, пытаясь снова запахнуть его, спрятаться от моего сканирующего, тяжелого взгляда. Я перехватываю её запястья. Сопротивление бесполезно.
— Не прячься, Малая, — говорю я, глядя, как трепещут её длинные ресницы. — Я всё равно увижу всё. Давай. Я жду.
Она прикусывает нижнюю губу. Я вижу, как внутри неё ломается этот хрупкий барьер её правильности. Студентка-отличница, которая еще пару дней назад жила в своем мирке, сейчас стоит полуголая перед главой Стаи и готовится сдаться. Её тонкие, дрожащие пальцы медленно стягивают шелк с плеч. Халатик скользит по её рукам и бесшумной лужей падает на пушистый ковер. Она остается только в кружеве.
Блядь. У меня в паху пульсирует так, что джинсы трещат по швам. Я сканирую её тело. Охуенная. Моя. Я не даю ей времени на стыд. Делаю шаг вперед, тесня её к кровати. Она инстинктивно пятится, спотыкается о какой-то ебаный пакет из ЦУМа и падает спиной прямо на матрас, сминая картон и шуршащую бумагу. Она лежит на спине, тяжело дыша, раскинув руки. Ждет, что я сейчас навалюсь на неё всем своим весом, разорву это кружево в клочья, расстегну ремень и просто всажу в неё свой член, как это делают животные в моем мире. Ждет боли, грубости, подчинения силой. Хуй там плавал.
Я подхожу к кровати. Она жмурится, вжимаясь лопатками в матрас. Но я не раздеваюсь. Я даже не расстегиваю ремень. Только медленно, не сводя с неё взгляда, расстегиваю пуговицы на манжетах своей рубашки и закатываю рукава до локтей, обнажая забитые татуировками предплечья. Опираюсь руками по обе стороны от её головы, нависая сверху. Моя грудь в миллиметре от её, но я не касаюсь её телом. Только накрываю своей тенью. Моя правая рука опускается на её шею. Мои пальцы — грубые, в мозолях от оружия и железа касаются её нежной, бархатистой кожи. Контраст такой ебанутый, что меня самого прошибает током. Я медленно веду большим пальцем по её пульсирующей венке, спускаюсь к ключице.
И тут её рука вдруг взлетает вверх. Она перехватывает мое запястье своими ледяными, трясущимися пальчиками. Я замираю. Перевожу взгляд на её лицо. Она открывает глаза. В них плещется паника, но не только от страха передо мной. Это страх перед неизвестностью.
— Демьян... подожди... — шепчет она надломленным, сиплым голосом. Её грудь под черным кружевом судорожно вздымается. — Пожалуйста...
— Что такое, Малая? Передумала? Поздно.
— Нет, я... — она заливается такой густой краской, что краска ползет даже на её шею. Она отводит взгляд в сторону, пряча глаза. — У меня... никого не было. Никогда.
Я застываю. Мой мозг на долю секунды отказывается обрабатывать информацию.
— В смысле «никого не было»? — переспрашиваю я, хотя прекрасно всё понял, да и она мне говорила.
Она кусает губу почти до крови, её ресницы дрожат.
— Я... ну... не спала ни с кем... — лепечет она, сжимаясь в комочек под моим взглядом. — Я не знаю, как надо... Мне страшно...
— Зайцева, — усмехаюсь я, нависая над ней еще ниже. — Ты учишься на третьем курсе меда. Ты голыми руками ковырялась в разорванной бедренной артерии. А сейчас лежишь подо мной и стесняешься слова «девственница», как первоклассница на исповеди?
Она вспыхивает от возмущения, но смущение берет верх.
— Я не... просто это... неловко...
— Неловко? — я перехватываю её подбородок, заставляя повернуть голову и посмотреть мне прямо в глаза. — Мне не нужны твои загадки, Малая. Скажи это четко. Вслух. Без этого своего стыдливого мычания.
— Демьян, ну зачем...
— Скажи это. Скажи мне, кто ты. Глядя мне в глаза.
Она судорожно сглатывает. Её голубые глаза расширяются, сталкиваясь с моей тьмой.
— Я девственница, — выдыхает она. Тихо, но абсолютно четко. И тут же зажмуривается, краснея еще сильнее.
Пиздец. У меня в голове будто граната взрывается. Мне тридцать шесть лет. Я прожженный, циничный ублюдок, Хозяин города. Я видел всё, пробовал всё, меня ничем нельзя удивить. И прямо сейчас меня просто рвет на куски от того факта, что эта двадцатилетняя, упрямая заучка сейчас отдаст мне то, что никто, ни одна ебаная мразь до меня не трогала. Это моя территория. Абсолютно чистая. И клеймо на ней поставлю я. Меня накрывает таким первобытным, диким возбуждением, что у меня темнеет в глазах. Мой член становится твердым, причиняя физическую боль в тесных джинсах. Двадцатилетняя целка. И она моя.
— Идеально, — хриплю я, склоняясь к её уху. — Значит, мне не придется выбивать из тебя чужие привычки. Я научу тебя всему сам.
Моя рука скользит ниже. Я оглаживаю её грудь поверх тонкого черного кружева. Ткань просвечивает, я вижу, как её соски затвердели, превратившись в тугие горошины. Надавливаю на них большими пальцами, чуть прокручивая. Она резко, со свистом втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Выгибает спину дугой, отрывая лопатки от кровати. Неопытное, никем не тронутое тело отзывается на малейшее прикосновение с такой искренностью, что это сводит с ума.
— Не держи в себе, Малая. Дыши, — командую я, спускаясь поцелуями по её шее. Мои губы сминают её кожу, я прикусываю её ключицу, оставляя красную, влажную метку. Клеймо. Чтобы каждый знал, чья она.
Моя ладонь скользит по её плоскому животу. Кожа под моими пальцами горит, она реально плавится от жара. Пальцы добираются до кромки кружевных трусиков. Она инстинктивно сжимает бедра, снова пытаясь защититься от неизвестности.
— Расслабь ноги, Зайцева. Или я их сам раздвину. Больно не будет. Пока что.
Она мычит, мотая головой по подушке, но сопротивляться моей силе не может. Я раздвигаю её колени, встраиваясь между её бедер. Я всё еще в джинсах, грубая джинсовая ткань трется о её обнаженную кожу, и этот контраст сводит её с ума. Я не снимаю с неё белье полностью. Просто сдвигаю тонкую полоску кружева в сторону. Она уже влажная. Горячая, текучая, готовая, несмотря на весь свой страх. Её молодое тело хочет меня, даже если её правильный, заученный мозг орет об обратном. Я нахожу самую чувствительную женскую точку и начинаю ритмично ласкать её.
— А-ах... — первый, абсолютно неконтролируемый стон срывается с её губ. Она тут же зажимает рот ладонью, в ужасе распахивая глаза, словно испугавшись собственного голоса.
— Убери руки, — рычу я, перехватывая её запястья и вжимая их в матрас над её головой. — Я хочу слышать, как ты стонешь подо мной. Хочу слышать, как правильная, невинная студентка течет от прикосновений бандита.
Я ускоряю темп. Мои пальцы двигаются безошибочно, доводя её до грани. Я чувствую каждый спазм её мышц, каждое неопытное сокращение. Есения начинает метаться по кровати. Пакеты из-под шмоток шуршат под её спиной, смешиваясь со звуком её сбитого, хриплого дыхания. Её бедра непроизвольно подаются вверх, навстречу моей руке. Она ищет большего. Она еще не знает, что это такое, но её инстинкты сами ведут её к разрядке. Она сдается. Мозги отключаются нахуй, оставляя только голую физиологию и животную потребность в кайфе. Её голова запрокидывается назад, открывая длинную шею. Сладкие, откровенные стоны заполняют комнату. Запах ванили мешается с густым, терпким запахом её возбуждения. И то, что я первый, кто заставил её так пахнуть, срывает мне тормоза окончательно.
— Демьян... Демьян, пожалуйста... что со мной... — всхлипывает она, не в силах больше терпеть это сладкое напряжение.
— Ты кончаешь, Малая, — шепчу я, не прекращая движения. Большим пальцем давлю на её клитор, заставляя скулить. — Отдайся мне.
Её накрывает. Первый в её жизни, девственный, мощный оргазм бьет по ней, как электрический разряд. Она вскрикивает, её спина выгибается так сильно, что кажется, позвоночник хрустнет. Внутренние мышцы судорожно, ритмично сжимаются. Её ногти до побеления впиваются в мою рубашку, комкая дорогую ткань. Она дрожит, захлебываясь собственным кайфом. Слезки выступают в уголках глаз от переизбытка эмоций. Она обмякает на матрасе, тяжело дыша. Думает, что это всё. Но я Зверь. И я еще не закончил. Я не даю ей остыть даже на секунду. Не даю её мозгам включиться и осознать, что произошло. Как только первая волна начинает спадать, я меняю ритм.
— Нет... стой... Демьян, я больше не могу... — жалобно скулит она, пытаясь свести ноги, но я держу её крепко.
— Можешь, — чеканю я. — Ты выдержишь всё, что я с тобой сделаю.
Вторая волна накатывает на неё быстрее и жестче. Она уже на взводе, её тело сплошной оголенный нерв. Я наклоняюсь и впиваюсь ртом в её шею, всасывая нежную кожу, зализывая укус. Она плавится. Окончательно и бесповоротно. От её гордости и невинного стеснения не остается и следа. Она моя, от макушки до кончиков пальцев. Её бедра бьются о мою руку в диком, неконтролируемом ритме. Она сама, блядь, сама тянется к пряжке моего ремня. Её трясущиеся пальцы скользят по грубой коже джинсов, пытаясь нащупать застежку.
— Пожалуйста... — умоляет она, глядя на меня остекленевшими, безумными от страсти глазами. — Демьян... возьми меня... пожалуйста...
Я слышу это. Слышу, как гордая двадцатилетняя девственница, которая недавно отвесила мне хлесткую пощечину за поцелуй, сегодня умоляет меня забрать её невинность. Умоляет, захлебываясь собственным возбуждением. Она взрывается вторым, сокрушительным оргазмом. Кричит в голос, её тело бьет крупная дрожь, она сжимает простыни так, что трещит ткань. Её заливает так сильно, что мои пальцы становятся скользкими. Я довел её до абсолютного, тотального пика. Она полностью сломлена и подчинена мне. У меня у самого стояк такой, что хоть арматуру гни. В паху ноет от боли, яйца сводит, животный инстинкт орет: «Разорви на ней белье, расстегни ширинку и пробей её целку прямо сейчас! Забери то, что твое!»
И тут я делаю то, чего она ожидает меньше всего. Я резко, в одну секунду, останавливаюсь. Вытаскиваю руку. Перехватываю её дрожащие, тянущиеся к моему ремню ладони и убираю их от себя. Выпрямляюсь во весь рост, нависая над кроватью. Есения лежит, разметавшись по матрасу. Грудь ходуном ходит, лицо мокрое от слез и пота, черное кружево сбилось. Она тупо моргает, не понимая, почему я остановился. Почему я не беру её, когда она сама умоляла об этом. Я неспеша поправляю рукава своей рубашки. Застегиваю пуговицы на манжетах.
— Я не животное, Зайцева, — чеканю я каждое слово, глядя на неё сверху вниз. — Чтобы на голых инстинктах прыгать на тебя. Твою девственность я заберу не на куче рваных пакетов из ЦУМа.
Она задыхается, её глаза расширяются от шока и осознания того, что сейчас произошло.
— Я беру только тогда, когда сам решаю, — продолжаю я, добивая её. — А сегодня я просто хотел доказать тебе одну вещь. Я хотел посмотреть, как ты будешь умолять меня трахнуть тебя. И ты умоляла, Малая. Скулила, как брошенный щенок, забыв про свою правильность.
Она всхлипывает, закрывая лицо руками. Стыд, унижение и дикое, нереализованное возбуждение накрывают её с головой. Она понимает, что я только что взломал не только её тело, но и её принципы. Я беру с кресла пушистый плед и небрежно бросаю его на неё, прикрывая её полуголое, всё еще дрожащее тело.
— Спокойной ночи, Малая. Остывай.
Я разворачиваюсь и выхожу из комнаты. Захлопываю за собой дверь, поворачивая замок.
Спускаюсь по лестнице на первый этаж гостевого домика. Выхожу на крыльцо. Блядь. Морозный ночной воздух бьет в лицо, но нихуя не остужает. Я достаю из кармана пачку сигарет, вытаскиваю одну трясущимися, мать его, руками. Чиркаю зажигалкой. Глубоко, до боли в легких, затягиваюсь едким дымом. Меня самого кроет так, что я готов выть на луну. Чуть сам не сдох, пока её доводил. У самого в штанах граната без чеки. Я еле заставил себя оторваться от её горячего, сладкого тела. Но оно того стоило. Я её сломал. Я показал ей, что её тело принадлежит мне. И мысль о том, что она девственница, будет сжигать мне мозги до тех пор, пока я не заберу её полностью.
Только я делаю вторую затяжку, как в кармане вибрирует мобила. Достаю аппарат. На экране высвечивается «Святоша».
— Да.
— Демьян, — голос Влада звучит предельно напряженно, без капли привычного стеба. — Пиздец. Беловские отморозки только что сожгли наш распределительный склад на Рижской. Загнали фуру с бензином прямо в ангар.
Я замираю. Сигарета в пальцах замирает на полпути ко рту. Вся похоть, все мысли о двадцатилетней целке мгновенно выдуваются из башки, уступая место бешенству.
— Жмуры есть? — сухо спрашиваю я.
— Трое наших пацанов. Охрана на воротах. Сгорели заживо. Плюс сгорел товар на полмиллиарда.
Кровь закипает. Белов решил поиграть в открытую войну. Решил, что если я ранен, то можно бить по моим людям. Он ошибся. Зверь только что получил дозу адреналина, и теперь ему нужна настоящая кровь. Я щелчком пальцев отбрасываю недокуренную сигарету в снег.
— Собирай бригадиров на базе. Стволы, броню, всех свободных бойцов в ружье. Сегодня ночью в Москве будет очень жарко. Я еду.
Сбрасываю вызов. Бросаю последний, короткий взгляд на темное окно второго этажа гостевого домика. Спи, Малая. Твоя очередь еще придет. Я быстрым шагом направляюсь к своему «Гелику», на ходу доставая из-за пояса свой верный «Глок» и передергивая затвор. Игры закончились. Пора убивать.