11.
Утро начинается с того, что у меня во рту пересохло так, будто я жрал песок в Сахаре, а в башке монотонно стучит отбойный молоток. Я разлепляю тяжелые веки. В спальне полумрак, плотные блэкаут-шторы не пропускают ни единого луча света. В воздухе висит тошнотворный, приторный коктейль из дорогого женского парфюма, перегара, смазки и ебаного разочарования.
Поворачиваю голову. На огромной кровати, смяв шелковые простыни, валяются две бабы. Одна блондинка, вторая брюнетка. Элитный эскорт, ценник за ночь с которыми превышает годовую зарплату среднестатистического менеджера. Силиконовые сиськи, идеальные задницы, пухлые губы. Вчера вечером, когда меня накрыло после сцены в кабинете, я приказал Святоше: «Отвези Айболита домой и запри. А мне вызови самых дорогих блядей, какие сейчас есть в городе». Мне нужно было сбросить напряжение. Нужно было выжечь из башки вкус губ этой малолетки. Доказать себе, что я всё еще тот самый отмороженный Зверь, который берет всё, что хочет, и не залипает на перепуганных студенток в очках.
И что в итоге? Пиздец в итоге. Я помню, как влил в себя полбутылки односолодового виски. Помню, как эти две суки старались, ползая по мне, отрабатывая свой конский прайс. Они сосали, стонали, выгибались... А я лежал, смотрел в потолок, и меня тупо клонило в сон. Никакой искры. Никакого животного голода. Они казались мне абсолютно пресными, картонными, пластмассовыми куклами. В какой-то момент, прямо блядь в процессе, когда блондинка прыгала на мне сверху, я просто закрыл глаза и уснул. Вырубился нахуй, как старый дед.
Ахуеть. Докатился. Демьян Соболев, перед которым бабы сами ноги раздвигают еще до того, как он слово скажет, уснул во время групповухи, потому что в его больной башке маячит малолетка. Это даже не дно. Это днище, которое пробили снизу.
Я с отвращением скидываю с себя чужую руку с идеальным маникюром. Сажусь на край кровати, растирая лицо ладонями. Брюнетка недовольно мычит во сне, переворачиваясь на другой бок.
— Встали и съебались отсюда, — хриплю я.
Бабы мгновенно подрываются, хлопая накрашенными ресницами.
— Демьян Гордеевич, мы что-то не так... — начинает блондинка.
— Пасть закрыла, шмотки собрала и сдриснула. Бабки у охраны заберете, — рублю я, не глядя на них.
Встаю. На мне только черные боксеры. Тело горит, похмелье смешивается с дикой, неконтролируемой злостью на самого себя. Мне нужно остыть. Срочно. Иначе я кого-нибудь сейчас убью.
Выхожу из спальни, спускаюсь на первый этаж и иду к задней двери, ведущей во внутренний двор особняка. Распахиваю дверь. В лицо тут же бьет ледяной, обжигающий мороз. На улице минус пятнадцать. Снега за ночь навалило по колено. Я делаю шаг босыми ногами прямо в сугроб. Снег обжигает ступни, но мне похуй. Я с детства морж, холод моя стихия, он отрезвляет лучше любого кокаина. Делаю еще несколько шагов, глубоко вдыхая морозный воздух. Пар валит изо рта и от разгоряченного тела. Я наклоняюсь, зачерпываю двумя руками пригоршню колкого, жесткого снега и с силой растираю им грудь. Потом шею. Потом лицо. Ледяные кристаллики царапают кожу, тают от температуры тела, вода течет по мышцам, смешиваясь с потом. Боль в зашитом плече отзывается глухим пульсом, но я игнорирую её. Я растираюсь снегом, пытаясь заморозить свои мозги. Выбить из них эту девчонку.
Но нихуя не выходит. Даже сейчас, стоя почти голым на лютом морозе, я вспоминаю, как она выглядела вчера в платье на собрании. Как ткань облегала её бедра. Как сверкали её огромные голубые глаза, когда она осаживала Кабана. Она выглядела дорого. Ахуенно дорого. Не как дешевая шлюха в стразах, а как породистая сука.
А потом я вспоминаю этот её пуховик цвета детской неожиданности, в котором она расхаживает. Эту растянутую кофту с катышками. Меня аж передергивает. Не от холода — от злости. Моя вещь не должна ходить в ширпотребе. Она не имеет права выглядеть как нищенка, когда принадлежит Зверю. Если уж я решил оставить её при себе, то она будет соответствовать моему статусу. От трусов до верхней одежды.
Разворачиваюсь и иду обратно в дом. Кожа горит красным, от меня валит густой пар. Охрана на периметре делает вид, что рассматривает снежинки, стараясь не пялиться на Босса, который голышом гуляет по сугробам. Захожу в тепло. Иду в кабинет, беру со стола мобилу.
— Захар.
— Да, Демьян, доброе утро.
— Слушай сюда внимательно, — говорю я, наливая себе стакан ледяной воды. — Айболит, наверное, сейчас в клинике у Дока. У неё скоро обед или конец смены, мне поебать. Берешь машину. Едешь туда. Берешь её за шкирку, сажаешь в тачку.
— Принял. Куда везти? Домой?
— Нихуя. Везти в ЦУМ, ГУМ, Третьяковский, или куда там эти бабы ходят, когда у них денег немерено.
В трубке повисает удивленная пауза.
— Э-э... Понял. А что покупать?
— Всё, блядь! — рявкаю я. — Пусть скупит хоть пол Москвы. Шмотки, платья, обувь, сумки, нижнее белье. Всё самое дорогое и пиздатое. И слушай мою команду, Захар. Если она вернется домой в этом своем уебанском дешевом пуховике — я тебя лично уволю нахуй. А пуховик этот сожгу прямо на тебе. Заставь её переодеться прямо там. Скупите бутики, загрузите тачку и привезешь её вечером. Выполнять.
— Сделаем в лучшем виде, Гордеич, — бодро рапортует Захар.
Я откидываю телефон на стол. Вот так. Проблема решена. Это не забота, убеждаю я себя. Это просто апгрейд моего личного имущества. Хозяин должен следить за тем, чтобы его игрушки выглядели достойно.
Три часа дня. Я спускаюсь на цокольный этаж особняка, где у нас оборудована бильярдная. Густой сизый дым от сигар висит под лампами в зеленых абажурах. Пахнет дорогим табаком, коньяком и мужским потом. Святоша и Мясник уже там. Глеб как раз разбивает пирамиду мощным, хлестким ударом. Шары с глухим стуком разлетаются по зеленому сукну.
— О, Хозяин проснулся, — скалится Мясник, опираясь на кий. — А мы думали, тебя там девчонки вусмерть укатали. Охрана шепнула, что ты утром в сугроб нырял. Перегрелся?
Я беру кий из стойки, мелю кончик синим мелком.
— Завали, Глеб. Лучше скажи, что по точкам Белова на юге.
— Всё ровно, — Влад поправляет очки, делая глоток виски. — Твои вчерашние приказы выполнены. Три склада перешли под наш контроль. Люди Белова либо легли в землю, либо переметнулись. Он сейчас забился в нору и подсчитывает убытки.
Я киваю. Наклоняюсь над столом, прицеливаясь в полосатую девятку. Делаю плавный замах. Бью. Кий соскальзывает. Шар летит вообще не туда, ударяется о борт и уныло катится в центр стола. Я мажу. Демьян Соболев, блядь, никогда не мажет в бильярде.
Мясник откровенно ржет, обнажая золотую фиксу.
— Гордеич, ты сегодня шары катаешь хуже, чем слепой паралитик. У тебя что, рука после ранения отнялась? Или о новом личном враче замечтался?
Я медленно выпрямляюсь. Влад за спиной Мясника напрягается, понимая, что запахло жареным.
— Гордеич, если девка не дает и ломается, ты скажи, — не замечая моего взгляда, продолжает ржать Глеб, отпивая из стакана. — Я её в подвал отведу, пару инструментов покажу, она быстро сговорчивой станет. Будет тебе минеты делать по часам...
Воздух в бильярдной резко становится густым. Я не кричу. Я делаю два шага к Мяснику. Спокойно, без суеты. Беру его стакан с коньяком и выливаю содержимое прямо на зеленое сукно бильярдного стола. Глеб давится смехом, его лицо мгновенно каменеет. Он понимает, что перешел черту.
— Глеб, — мой голос звучит так тихо, что слышно, как гудят лампы над столом. — Еще одна такая ебаная шутка в её сторону. Еще одно кривое слово. И ты сам у меня в подвале на цепях повиснешь. Рядом с тем местом, где висел Кирилл. И инструменты я буду показывать лично тебе.
Смотрю ему прямо в глаза. Он сглатывает.
— Я понял, Демьян.
— Закрыли тему, — сухо рублю я, бросая кий на стол. — Святоша, что там по деньгам с северной таможни?
Мы переходим к делам, обсуждаем цифры, логистику, откаты мусорам. Но я ловлю себя на том, что то и дело кошусь на швейцарские часы на левом запястье. Четыре часа. Пять. Семь вечера. Сколько можно, блядь, тряпки скупать? Я уже начинаю закипать. Мой мозг, привыкший контролировать всё до секунды, бесится от того, что я не знаю, где она сейчас и что делает.
Девять вечера. Я сижу в своем кабинете на первом этаже. По рации передают: джип Захара заехал на территорию. Подхожу к окну. Вижу, как Захар вылезает из тачки. Открывает заднюю дверь. Из джипа, ежась от мороза, выходит Есения. И я мысленно аплодирую Захару. На ней больше нет того блевотного пуховика. На ней шикарное, длинное кашемировое пальто песочного цвета. На ногах дорогие кожаные сапоги. Выглядит как жена олигарха.
Захар и еще двое бойцов начинают выгружать из багажника черные, блестящие пакеты с логотипами самых дорогих бутиков Москвы. Пакетов дохуя. Реально гора. Бойцы тащат их за ней в гостевой домик, прогибаясь под тяжестью. Я ухмыляюсь. Отлично.
Выжидаю ровно десять минут, чтобы она успела зайти и оценить масштабы трагедии. А затем выхожу из особняка и иду к её клетке. Поднимаюсь на второй этаж. Замок тихо щелкает, считывая мой мастер-чип. Я захожу в комнату без стука. Зачем стучать в дверь, которая принадлежит мне? Комната завалена пакетами. Они везде: на кровати, на кресле, на полу. Есения сидит на самом краю кровати, сжавшись в комок. Пальто она сняла, сидит в каком-то новом, дорогом джемпере. Когда я захожу, она вскидывает голову. Её голубые глаза мечут молнии, щеки пылают от злости и смущения.
— Ну что, сирота казанская? — усмехаюсь я, опираясь плечом о дверной косяк и скрещивая руки на груди. — Показывай, на что мои бабки спустила.
Она вскакивает с кровати. Её трясет, то ли от усталости, то ли от бешенства.
— Ты совсем больной?! — срывается она, взмахивая руками. — Зачем ты это сделал?! Твой амбал притащил меня в ЦУМ, ходил за мной по пятам и заставлял скупать всё подряд! Он мне даже мой пуховик не отдал, сказал, что ты приказал его сжечь!
— Правильно сделал. Я ему за это премию выпишу, — спокойно киваю я.
— Мне не нужны твои подачки! — кричит она, хотя голос дрожит. — Я не твоя содержанка! Я не буду это носить! Это стоит миллионы, Демьян! Я в жизни с тобой не расплачусь!
Я отлипаю от косяка. Делаю два медленных шага к ней. Она инстинктивно пятится назад, пока её ноги не упираются в гору пакетов.
— Это не подачки, Малая. Ты моя женщина. И ты будешь выглядеть так, как я скажу. Твои дешевые тряпки оскорбляют мой взгляд.
— Я не твоя женщина! Я всего лишь работаю на тебя!
— Одно другому не мешает. А теперь закрыли рот, — я указываю пальцем на пакеты. — Вставай. Будешь мерить всё.
Она моргает, не веря своим ушам.
— Что?
— Ты глухая? Будешь мерить. Каждую, блядь, тряпку, которую ты сегодня купила. Я хочу видеть, за что заплатил. Марш в ванную, переодевайся.
— Я не буду устраивать тебе показ мод! — упрямо задирает подбородок Есения.
Я наклоняюсь к ней вплотную.
— Выбор простой, Зайцева. Либо ты идешь туда своими ножками и надеваешь это сама. Либо я срываю с тебя эту кофту прямо здесь, и мы будем примерять всё это силой. Поверь, второй вариант мне понравится гораздо больше.
Она смотрит в мои глаза. Понимает, что я не шучу. Я Зверь, и мне доставляет садистское удовольствие ломать её сопротивление. Она судорожно сглатывает. Хватает первый попавшийся пакет с кровати и, гордо вздернув нос, уходит в ванную, громко хлопнув дверью. Я ухмыляюсь. Подтаскиваю кресло поближе к центру комнаты. Сажусь, широко раздвинув ноги, и наливаю себе виски из графина.
Через пять минут дверь ванной неуверенно открывается. Есения выходит. На ней узкая, темно-синяя юбка-карандаш и белая шелковая блузка. Строго, по-деловому, но юбка обтягивает её крутые бедра так, что у меня мгновенно пересыхает в горле. Тонкая ткань блузки подчеркивает грудь. Очки она сняла, видимо, Захар заставил её купить нормальные линзы на постоянку. Она стоит, переминаясь с ноги на ногу, обхватив себя руками.
— Повернись, — командую я, делая глоток виски.
Она послушно, хоть и с явным отвращением, поворачивается ко мне спиной.
— Юбка коротковата. Если нагнешься все гланды увидят. Но для моих глаз заебись. Оставляем. Следующее.
Она фыркает и скрывается в ванной. Выходит в красном платье свободного кроя.
— Сними это дерьмо, — тут же рублю я. — Ты в нем как беременная.
Она вспыхивает.
— Оно стоило сто тысяч!
— Мне похуй, хоть миллион. В помойку. Следующее.
Шоу продолжается около часа. С каждым новым нарядом градус сексуального напряжения в комнате взлетает по экспоненте. Воздух становится густым, тяжелым, им трудно дышать. Она выходит в брючных костюмах, в вечерних платьях, в уютных кашемировых свитерах. И с каждым разом её смущение борется со злостью. Она краснеет, кусает свои пухлые губы, злится, но покорно демонстрирует мне вещи, потому что боится меня. Боится моей физической силы и моей власти. А я сижу в кресле, пью виски и наслаждаюсь этим зрелищем. Я упиваюсь своей абсолютной властью над ней. Я диктую, что ей носить, как ей выглядеть. Я вылепил её заново за свои бабки.
Пакеты из ЦУМа подходят к концу. Есения заглядывает в последний, небольшой черный пакетик. Замирает. Её лицо, и без того раскрасневшееся, вдруг заливает пунцовая краска до самых корней волос.
— Я... я это не буду надевать, — шепчет она, откидывая пакет на кровать, словно там ядовитая змея.
Я приподнимаю бровь. Ставлю пустой стакан на тумбочку.
— Что там?
— Ничего! Захар... он сам это бросил на кассе! Я это не выбирала! — она начинает тараторить, пятясь к стене.
Я встаю с кресла. Подхожу к кровати. Беру пакет. Заглядываю внутрь. И ухмыляюсь так, что челюсть сводит. Захару точно нужно выписать премию. Внутри лежит комплект элитного, тончайшего черного кружевного белья. И короткий, полупрозрачный шелковый халатик в тон.
— Ахуенный вкус, — хрипло говорю я, доставая невесомую ткань двумя пальцами. — Надевай.
— Нет! — Есения вжимается в стену. — Демьян, пожалуйста! Я не буду перед тобой стоять в трусах!
— Это не трусы, Малая. Это искусство. Марш в ванную.
Я делаю шаг к ней. Мой взгляд становится тяжелым, темным, не предвещающим ничего хорошего. Она видит этот взгляд. Она знает, что если откажется, я сорву с неё одежду сам. Она выхватывает у меня из рук шелк и кружево, разворачивается и убегает в ванную, закрывшись на щеколду.
Я жду. Пять минут. Десять. Тишина.
— Зайцева, — негромко стучу я костяшками по двери. — Если ты там вскрылась от стыда, так и скажи. Или я вышибаю дверь.
Щеколда тихо щелкает. Дверь медленно, со скрипом приоткрывается. Есения делает неуверенный шаг в комнату. У меня мгновенно, блядь, просто моментально отключаются все функции мозга, кроме одной базовой, животной. Она стоит передо мной. На ней этот черный, полупрозрачный шелковый халатик, который едва прикрывает верхнюю треть её бедер. Он завязан на талии тонким пояском. Сквозь черный шелк просвечивает белая, фарфоровая кожа и то самое кружевное белье. Глубокий вырез открывает ложбинку между упругими грудями. Она обхватила себя руками, пытаясь прикрыться, дрожит всем телом. Опустила глаза в пол, не смея на меня взглянуть. Красная, как спелый помидор.
Блядь. Я видел сотни голых баб. Идеальных, вылепленных хирургами, готовых на всё. Но ни одна из них, ни одна даже близко не вызывала у меня того, что я чувствую сейчас. Мой пульс бьет в висках набатом. В паху становится невыносимо тесно. Меня накрывает абсолютно глухим, первобытным чувством тотальной собственности. Это мое.
Я делаю шаг к ней. Она вздрагивает, но не отступает. Ей некуда бежать. Встаю вплотную. Нависаю над ней, чувствуя исходящий от неё жар и этот блядский запах ванили, который сводит меня с ума. Я не говорю ни слова. Мои большие, грубые пальцы медленно, мучительно медленно ложатся на тонкий шелковый пояс на её талии. Есения задерживает дыхание. Я чувствую, как её колотит. Одним легким движением я тяну за концы пояса. Узел распускается. Края халатика расходятся в стороны, открывая мне вид на её идеальное тело, закованное в черное, дорогое кружево.
— Ахуенно, — выдыхаю я хриплым, сорванным голосом, скользя жадным взглядом по её груди, плоскому животу, крутым бедрам.
Она поднимает на меня глаза. В них плещется паника, смешанная с чем-то еще. С каким-то странным, гипнотическим ожиданием. Мои руки ложатся на её плечи. Я сжимаю их так, что она тихо выдыхает.
— Снимай это всё, — глухо рычу я, наклоняясь к её губам. — Прямо сейчас.