10.
Здравствуй, дорогой читатель❤️
Давненько я не выкладывала главы. Но на то были свои причины. Я возвращаюсь в строй, и надеюсь, что я вновь завоюю ваше внимание и любовь🥹 Приятного чтения!
Утро начинается нормально. Без стрельбы, без ебаных сюрпризов и без запаха паленой плоти. Плечо под заживающей кожей уже почти не дергает, только глухо ноет, напоминая, что я пока не терминатор. Но это хуйня. Жить можно.
Я стою у панорамного окна в своей спальне, лениво потягивая черный кофе без сахара. Внизу, на вычищенном до асфальта дворе, суетится охрана. Сегодня важный день. Вечером сходка всей верхушки «Стаи». Первая официальная встреча после того, как Белов распустил слухи, что я кормлю червей. Надо появиться так, чтобы ни у одной псины за столом даже мысли не возникло, что вожак ослаб. Нужно показать зубы. Показать силу.
Обычно на такие мероприятия я беру с собой кого-то для фона. Какую-нибудь элитную, дорогую шлюху из проверенного агентства. С идеальными сиськами, пластиковой улыбкой и пустотой в башке, в которой гуляет ветер. Чтобы красиво висела на руке, молчала и создавала статусную картинку. Только вот сейчас от одной мысли об этих куклах меня тупо тошнит. Устал от шлюх. Пластмасса, блядь. Никакого интереса.
Мой взгляд цепляется за черный тонированный джип внизу. Дверь открывается, и в салон заныривает Зайцева. На ней снова этот её уебанский, бесформенный дешевый пуховик, в котором она похожа на капусту. Напялила капюшон на самые очки. Едет на свою первую полноценную смену в мою клинику.
Смотрю, как хлопает дверь машины. И тут в башке что-то щелкает. А какого хера я должен тащить с собой пластмассовую куклу, когда у меня под боком есть своя личная заноза? Настоящая. Живая. Которая смотрит так, что хочется её придушить и трахнуть одновременно.
Беру с подоконника рацию.
— Скала.
— Слушаю, Босс, — хрипит динамик.
— Доставай Айболита с джипа. Клиника сегодня обойдется без неё. Веди её ко мне в крыло.
— Понял.
Через пять минут массивная дверь моей спальни открывается. Демид вталкивает Есению внутрь и тактично исчезает, прикрыв за собой створку. Она стоит посреди дорогого ковра, испуганно озираясь. Очки поправила трясущимися пальцами, бледные щеки с мороза покрылись румянцем. Видно, что ей страшно находиться на моей личной территории, но она упорно сжимает кулачки, пытаясь держать лицо.
— Зачем ты меня забрал? — спрашивает она, и голос её предательски дрожит. — У меня смена начинается. Меня Док ждет, он обещал показать, как аппараты работают...
Я неспеша ставлю пустую чашку на стол. Разворачиваюсь к ней.
— Док перетопчется. Аппараты никуда от тебя не сбегут. Сегодня вечером у меня сходка, и ты едешь со мной.
Её глаза за стеклами очков расширяются от паники. Она непроизвольно делает шаг назад, ближе к двери.
— На встречу? С твоими... людьми? — она судорожно сглатывает, обхватывая себя руками поверх пуховика, словно защищаясь от невидимого удара. — Я не поеду. Пожалуйста, Демьян. Зачем я тебе там? Я будущий врач, а не девушка для сопровождения.
— Если уж понтоваться перед братвой, то со смаком, — усмехаюсь я, делая шаг к ней и наблюдая, как она вжимается в саму себя. — А со шлюхами таскаться я устал. Надо тебе гардероб обновить. Ширпотреб я не перевариваю.
Эта моментально насупливается. Страх никуда не ушел, её всё так же бьет мелкая дрожь, но гордость берет свое. Задело.
— Не все могут позволить себе покупать дорогие вещи, — тихо, но твердо произносит она, опуская глаза на свои потертые ботинки.
— Ясен хер. Но у меня, даже когда денег нихуя не было, я всегда выбирал пиздатое. Из того, что мог достать, брал лучшее. Поэтому шмотье твое убогое меня бесит. И твоя сумка дешевая тоже. Ты сама-то внешне дорогая, фактура у тебя охуенная, а прикид вообще мимо.
Есения замирает. Хлопает своими длинными ресницами, медленно поднимая на меня взгляд. Щеки заливает густая краска.
— Это сейчас был... комплимент? — неуверенно лепечет она.
— А то ты сама себя в зеркало не видишь, — хмыкаю я. — Тебя оформить как надо — будешь вообще слюнопускательная.
— А я думала, что и так хороша, — вдруг выдает она. Нос задирает и смотрит на меня не мигая. Боится до одури, но держит марку.
Блядь. Ну чего я ей объяснять, что ли, буду, в чём разница между ухоженной тёлкой, в которую влиты бабки, и просто смазливой мордашкой с хорошей генетикой? Да и кусать её сейчас не хочется — не то настроение. Тем более, так-то она и без модного прикида более чем. Есть в ней что-то кайфовое, реально. Непонятное.
— Хороша, хороша, — ворчу я примирительно, отводя взгляд, чтобы не гипнотизировать её. — Я, короче, пошёл свои вопросы по телефону решать. Стилистов я уже вызвал, моя личная команда. Будут через двадцать минут. Ты тоже дуй готовься.
Она приоткрывает рот, явно собираясь сказать, что никуда не поедет, но я жестко поднимаю палец, обрывая её на вдохе.
— Даже не начинай. Сказал едешь, значит едешь.
Три часа спустя. Я сижу в гостиной на кожаном диване, листая сводки от безопасников на планшете. На мне темный костюм, сшитый на заказ в Италии, черная рубашка расстегнута на пару верхних пуговиц. Слышу тихий, неуверенный стук каблуков по паркету. Поднимаю глаза. И, сука, зависаю. Планшет опускается на колени. Из коридора выходит Зайцева. Пиздец. Стилисты, конечно, свой хлеб жрут не зря, но тут они просто превзошли самих себя. На ней черное, закрытое платье в пол. Никаких пошлых вырезов до пупка, никаких страз и дешевого блеска. Дорогая, тяжелая ткань струится по её фигуре, подчеркивая каждый изгиб: тонкую талию, охуенные бедра, аккуратную грудь. Платье облегает так, что фантазия сама дорисовывает то, что под ним. Её светлые волосы, которые она вечно собирала в какое-то уебанское гнездо, сейчас вытянуты, блестят и тяжелой волной падают на спину. Легкий макияж убрал синяки под глазами, подчеркнул скулы. Губы накрашены чем-то матовым, темно-ягодным. И главное никаких ебучих очков. Ей вставили линзы. Без них её голубые глаза кажутся огромными, глубокими и пронзительными.
Она останавливается посреди комнаты. Переминается с ноги на ногу на высоких шпильках, явно чувствуя себя неуютно в этой чужой шкуре. Смотрит на меня напряженно, теребя край платья.
— Ну как? — тихо спрашивает она. — Подходит?
У меня язык к нёбу прилип. Я сглатываю. Вместо серой мыши передо мной стоит породистая, элитная кошка. Дорогая до одури. Женственная и хрупкая.
— Пойдет, — выдавливаю я, сохраняя на морде кирпичное выражение. — Сойдет для сельской местности.
Она тяжело вздыхает, опуская плечи.
— Я в этих туфлях ходить не могу, — жалуется она почти жалобно, чуть пошатнувшись. — Я упаду и опозорю тебя. Может, я всё-таки останусь?
— Привыкай. Обопрись на меня, если что. И спину держи ровно, — отрезаю я, вставая. — Поехали.
Элитный закрытый ресторан на Кутузовском. Моя территория. Черный «Гелик» тормозит у входа. Охрана мгновенно оцепляет периметр. Я выхожу первым, подаю руку Есении. Она неуверенно опирается на мою широкую ладонь, выбираясь из салона. Её пальцы ледяные, их мелко трясет от нервов.
— Не трясись. Ты со мной. Здесь никто на тебя даже дышать не смеет без моего разрешения.
Толкаю массивные двери. Мы заходим в главный зал. Там уже собралась вся верхушка «Стаи». Сизый дым от сигар висит под потолком, гул грубых голосов, звон бокалов. Бригадиры, смотрящие, мои партнеры по бизнесу. Но как только мы переступаем порог звук вырубается. Мгновенно. Как будто кто-то нажал кнопку на пульте. Десятки пар глаз впиваются в нас. В меня, живого и целого. И в неё. Я иду к главе длинного стола неспешным, хозяйским шагом. Моя походка должна кричать о том, что я в полнейшем порядке. Зайцева идет на полшага позади, как привязанная. Я физически чувствую спиной, как её колотит от такого количества тяжелых, бандитских взглядов. Но, надо отдать ей должное, спину она держит стрункой.
Сажусь в свое кресло во главе стола. Зайцева встает за моей спиной, чуть сбоку.
— Здорово, братья, — ровным, густым басом нарушаю я тишину.
По залу прокатывается выдох облегчения.
— Демьян Гордеич! Живой! — гудит толпа. — С возвращением!
— Живой, — киваю я. — В отличие от Кирилла. Крыса вскрыта, допрошена и пущена на удобрения. С Беловым мы будем разговаривать на языке крови. Никаких больше переговоров. Вопросы есть?
Вопросов не было. Когда с деловой частью было покончено, обстановка за столом немного расслабилась. Понесли алкоголь, стейки, разговоры стали громче. Но я кожей чувствую, как многие уебки за столом косят глаза на Есению. Еще бы. Она выглядит так, что слюни сами набегают. Один из старых бригадиров — Кабан. Мужик под пятьдесят, с красной, обрюзгшей рожей, вечно потеющий и воняющий чесноком. Вор старой формации, который считает, что ему можно чуть больше, чем остальным, потому что он еще с моим отцом дела вел. Кабан откидывается на спинку стула, рыгает и сально лыбится, глядя прямо на Зайцеву.
— Гордеич, — басит он на ползала. — А это че за эксклюзив? Симпатичная телочка, свеженькая. Дашь потом попользоваться, как надоест? Я б такую помял.
В зале повисает звенящая тишина. Все смотрят на меня. Ждут реакции. Я чувствую, как внутри меня медленно, тяжело поднимается ледяная, неконтролируемая ярость. Никто. Ни одна, сука, собака не имеет права открывать свою вонючую пасть на то, что принадлежит мне. Я уже напрягаю мышцы, чтобы встать и размазать рожу Кабана по столешнице, но тут происходит неожиданное. Есения, стоящая за моей спиной, судорожно вдыхает. Я чувствую, как она вцепилась пальцами в спинку моего кресла так, что кожа на её костяшках побелела. Её трясет от страха перед этим боровом, но она делает полшага вперед. Бледная как мел, губы дрожат.
Но она смотрит на Кабана сверху вниз.
— Я не грелка. Я будущий врач, который практикуется в клинике Демьяна Гордеевича, — произносит она, и её чистый, звенящий голос разносится по притихшему залу. — А судя по землянистому цвету вашего лица, тяжелой одышке даже в сидячем положении и явному тремору рук, вам бы не о женщинах сейчас думать.
Кабан давится воздухом, его красная рожа начинает приобретать бордовый оттенок.
— Че ты там пискнула, соска? — рычит он, привставая.
Есения вздрагивает, инстинктивно делая шаг назад, прячась за мое кресло, но упрямо заканчивает фразу.
— Вам нужно срочно проверить сосуды на тромбоз. Инфаркт миокарда у вас не за горами...
Блядь. Я просто внутренне ору. Ржу так, что у меня скулы сводит. Эта хрупкая, перепуганная насмерть девочка только что при всех макнула старого авторитета мордой в его же старческие болячки. Но внешне я превращаюсь в абсолютного демона. Кабан подрывается со стула, багровея от бешенства, открывает пасть, чтобы заорать на неё матом. Я действую быстрее. Моя рука взлетает над столом, перехватывает тяжелый стейковый нож. Одно резкое, выверенное движение и острое лезвие с глухим стуком впечатывается в массивную дубовую столешницу. Ровно в двух миллиметрах от толстых, волосатых пальцев Кабана, которые он растопырил на столе.
Кабан замирает, как вкопанный, тупо пялясь на вибрирующую рукоятку ножа. Зал задерживает дыхание. Я медленно, небрежно откидываюсь на спинку своего кресла. Смотрю на него мертвым, немигающим взглядом.
— Пасть закрой, Кабан, пока я тебе её этим же ножом от уха до уха не порвал, — мой голос звучит тихо, но эхом разносится по всему помещению. — Еще раз посмотришь в её сторону. Еще раз откроешь свой вонючий рот в её адрес. И я вырежу тебе глаза, а потом заставлю их сожрать. Она моя. И кто её хоть пальцем тронет — сдохнет в таких муках, что Кирилл вам счастливчиком покажется. Я понятно объясняю?
Кабан сглатывает. Бросает взгляд на нож, потом на меня. Медленно, тяжело опускается обратно на стул. Пот катится по его вискам.
— Понял, Демьян. Бес попутал. Больше не повторится.
— Вот и славно.
Сходка заканчивается через час. Я раздаю последние распоряжения, бригадиры начинают расходиться. Но меня кроет. Кроет так, что дышать тяжело. Вся эта ситуация с Кабаном, все эти липкие, оценивающие взгляды других мужиков за столом, которые пялились на её фигуру в этом платье. Я чувствую, как внутри меня поднимается дикая, неконтролируемая, первобытная ревность. Какого хуя меня так разрывает? Я готов перегрызть глотку любому, кто просто задержит на ней взгляд дольше трех секунд.
Я резко поднимаюсь. Хватаю Есению за руку, так, что она тихо ойкает.
— Идем, — бросаю я.
Тащу её за собой через коридор, в свой кабинет, примыкающий к залу ресторана. Вталкиваю её внутрь. Захлопываю тяжелую дверь, отсекая нас от шума клуба. Поворачиваю замок на два оборота. В кабинете полумрак, горят только бра на стенах. Я надвигаюсь на неё. Она пятится назад, пока не упирается бедрами в край моего массивного дубового стола.
— Хули ты глазами там стреляла? — рычу я, нависая над ней. Грудь тяжело вздымается. — Понравилось внимание ублюдков? Понравилось, что старые хрычи на тебя слюни пускали?
Есения вжимается в стол. В её глазах плещется самый настоящий, животный ужас. Она боится меня до чертиков, её грудь в черном платье судорожно вздымается. Но её внутренний стержень, сука, не гнется.
— Я ни на кого не смотрела! — её голос срывается на испуганный шепот. Она выставляет перед собой трясущиеся руки, упираясь мне в грудь. — Ты в своем уме?! Ты сам меня сюда привез! Сам одел в это платье и заставил стоять там... перед ними! Я не собака на выставке, Демьян! Пожалуйста, отпусти...
Её слова, сказанные дрожащим, но упрямым голосом, бьют по мозгам. Физическое напряжение в кабинете достигает предела. Воздух между нами можно ножом резать. Я смотрю на её раскрасневшееся лицо, на эти искусанные губы, на слезы, стоящие в уголках её огромных глаз. Я понимаю, что хочу не просто её тело. Мне мало просто трахнуть её. Я хочу заклеимить её. Хочу поставить на ней свою метку так глубоко, чтобы каждая псина в этом гребаном городе за километр чуяла, чья она.
Я перехватываю её тонкие запястья, сжимаю их в одной руке и прижимаю к столу, лишая возможности оттолкнуть меня. Второй рукой грубо беру её за подбородок. Мой большой палец проводит по её губам, размазывая эту блядскую темную помаду. Она замирает, тяжело и испуганно дыша мне прямо в губы.
— Ты не выставочная собака, Зайцева, — глухо, угрожающе рычу я ей в лицо. — Ты моя. Моя, сука. И если я еще раз увижу, что кто-то пускает на тебя слюни — я этот клуб чужой кровью по колено залью. Привыкай быть собственностью Зверя.
Я впиваюсь в её губы. Без спроса, без нежности. Жадно, жестко, как хищник, дорвавшийся до свежей крови. Она испуганно мычит, дергается в моем захвате, но я прижимаю её к себе так, что между нами не остается ни миллиметра свободного пространства. Её дрожь передается моему телу. И через секунду, сломленная моим напором и собственным страхом, она замирает. Её губы приоткрываются, покорно отвечая мне.
Я выиграл этот раунд. И я, блядь, заберу свое.