9.
Зайцева запрыгнула в салон «Гелика» на исходе пятой минуты. Ровно, блядь, в тот момент, когда я уже собирался отдать водиле приказ трогаться и оставить её мерзнуть на улице без копейки в кармане. Ввалилась на заднее сиденье, тяжело дыша, бледная как смерть, в своем нелепом дешевом пуховике, накинутом прямо поверх измятой красной хирургической формы. Забилась в самый дальний угол, вжалась в кожаную обивку и затихла. Только плечи мелко, судорожно трясутся.
Трогаемся. Мощный мотор глухо рычит, машина плавно набирает скорость, разрезая ночную Московскую слякоть. В салоне стоит звенящая, гробовая тишина. Я играю в ледяное молчание. Физически игнорирую её существование. Откидываю голову на подголовник, смотрю в тонированное окно на проносящиеся мимо фонари и даже не поворачиваю в её сторону лица. Я знаю эту фишку от и до. Для жертвы нет ничего страшнее, чем когда хищник внезапно замолкает и просто спокойно ждет. Невидимая удавка на шее затягивается сама собой. Тишина давит на психику в сто раз сильнее, чем крики или угрозы. Пусть сидит и варится в своем липком страхе, ожидая, когда я сорвусь.
Но внутри меня нихуя не тихо. Внутренний монолог искрит, как замкнувшая проводка. Моя левая щека всё еще ощущает обжигающую хлесткость её пощечины. Пиздец. Просто, блядь, сюрреалистичный пиздец. Я людей в бетон закатывал за один кривой взгляд в мою сторону. Ломал челюсти за неудачную интонацию. А тут какая-то сорокакилограммовая мышь отвесила мне леща, звонко, от души, и я её даже не пристрелил на месте. Я её даже не ударил в ответ. Стоял, как школьник, и обтекал. Старею, блять. Или просто в край ебанулся.
Кошусь на её отражение в темном стекле. Маленькая. Сжалась в комок. Из-под пуховика торчат коленки. Без очков, которые она стянула и сжимает в кулаке, она выглядит совсем ребенком. Я задумываюсь, прикидывая цифры в голове. А сколько ей вообще? Я даже точно не знаю. В студенческом был год поступления, можно было бы прикинуть, но я не вчитывался. На вид, как я и говорил, двадцать. Максимум. Ветерок подует — сломается. Мне тридцать шесть. Матерый волк, прохававший эту жизнь с самых низов до вершины пищевой цепи. У нас шестнадцать лет разницы. Охуеть. Да, я ей в отцы не гожусь чисто физиологически, но дядя-извращенец из меня вышел бы отличный. Как, сука, эта малолетка с плюшевыми медведями на пижаме может меня цеплять? Чем? Отсутствием инстинкта самосохранения? Своей отбитой борзостью? Или тем, что она единственная, кто посмотрел на меня не как на Хозяина жизни или ходячий банкомат, а как на пациента, которого надо вылечить и отчитать за блядки на столе?
Стискиваю зубы, отворачиваясь от окна. Убеждаю себя, что я просто даю ей остыть. Выдерживаю паузу, чтобы потом сломать её гордость в сто раз больнее. Хищник всегда играет с добычей, прежде чем перегрызть ей хребет.
«Гелик» заезжает на территорию особняка. Дверь открывается. Демид, как верный цербер, уже стоит на крыльце.
— Скала, в отведи её к себе, — бросаю я сухо, вылезая из машины. Даже не оборачиваюсь, чтобы посмотреть, как Зайцева вылезает на мороз. — И глаз не спускать.
— Сделаю, Босс, — басит Демид, перехватывая её за локоть. Она слабо дергается, но против Скалы она — что воробей против медведя.
Я не иду в дом. Я иду в подвал. Мой личный спуск в Аид. Открываю тяжелый засов. В нос тут же бьет резкий, до боли знакомый коктейль: запах сырой штукатурки, застоявшейся воды, пота, страха и крови. Железа здесь в воздухе столько, что его можно на язык пробовать. Контраст после чистой, сияющей белизной клиники бьет по шарам. Там законы медицины. Здесь законы джунглей. Точнее, мои законы.
Спускаюсь по бетонным ступеням. В центре подвала, под яркой, бьющей по глазам лампой без плафона, висит то, что еще недавно было крысой бригадиром Кириллом. Мясник свое дело знает туго. Глеб, здоровый мужик с перебитым носом, стоит рядом в длинном прорезиненном фартуке, который когда-то был белым, а сейчас напоминает полотно мясника на скотобойне. Он лениво протирает тряпкой какие-то щипцы.
— О, Гордеич, — Глеб скалится в кривой улыбке. — А я его уже разогрел. Поет как птичка. Даже то, чего не спрашивали, вспомнил.
Я подхожу ближе, медленно закатывая рукава черной водолазки на левой, здоровой руке. Правую берегу, плечо еще дает о себе знать тупой пульсацией. Кирилл висит на толстых цепях, пропущенных через кольца в потолке. Руки вытянуты вверх. Голова безвольно болтается на груди. Живого места на нем нет. Лицо превращено в одну сплошную, раздутую сине-багровую массу. Глаза заплыли так, что их не видно. Вся грудь и живот в глубоких, ровных порезах. Но самое главное кисти рук. С них капает густая кровь. На правой руке не хватает указательного и безымянного пальцев. На левой мизинца. Только кровавые, рваные ошметки.
— Ну здравствуй, Иуда, — негромко говорю я, останавливаясь в метре от него.
Кирилл вздрагивает всем своим изломанным телом. С трудом, хрипя, поднимает залитое кровью лицо.
— Демьян... — булькает он. Изо рта вываливается сгусток крови вперемешку с выбитым зубом. — Бес... бес попутал... Жить хотел... Он угрожал...
— Все жить хотят, Кирюша. Только некоторые для этого работают, а некоторые под шконку лезут.
Беру с металлического столика кастет. Надеваю на левую руку. Металл приятно холодит костяшки. Мне нужно спустить пар. Мне нужно выбить из своей ебаной головы голубые глаза и этот гребаный запах ванильного шампуня, который преследует меня даже в вонючем подвале.
Размахиваюсь. Удар. Кастет с глухим, тошнотворным хрустом впечатывается в ребра Кирилла. Предатель воет, захлебываясь воздухом. А в нос вдруг ударяет запах сладкой, ебаной ванили.
Удар. Кровь брызжет мне на костяшки, мелкие капли летят на бетонный пол. Перед закрытыми глазами вспыхивают огромные, чистые голубые глаза, которые смотрят на меня с холодным презрением из-под дурацких стекол очков.
Удар. Снизу вверх, в солнечное сплетение. Кирилл судорожно дергается на цепях, харкая кровью.
Я чувствую мягкие, искусанные, припухшие губы, которые я жадно сминал в моечной.
Удар! Удар! Еще один, сука! Я бью его методично, вкладывая в каждый замах всю свою животную злость. Я пытаюсь избить не его, я пытаюсь забить свою собственную слабость. Но нихуя не работает! Чем сильнее я ломаю кости этому куску дерьма, тем ярче передо мной стоит лицо Зайцевой.
— А-а-а-а! — воет Кирилл, раскачиваясь на цепях. — Убей... Убей меня! Хватит!
Я останавливаюсь. Тяжело, со свистом втягиваю затхлый воздух подвала. Кастет липкий от крови. Стягиваю свинчатку с руки и со звоном швыряю её на металлический стол. Не помогает. Насилие, которое всегда служило мне лучшим антидепрессантом, сегодня дает осечку. Убийство больше не приносит долгожданного успокоения. Мой внутренний Зверь не насытился кровью, он хочет совершенно другого мяса.
— Прощай, Кирюша. Передавай привет моему бате в аду, скажи, я не собираюсь там появляться ещё долго.
Достаю из-за пояса свой «Глок». Снимаю с предохранителя. Кирилл поднимает голову, мыча сквозь слезы и сопли. Навожу дуло ровно между его заплывших глаз. Бам. Глухой хлопок в замкнутом пространстве. Голова предателя дергается назад, брызги мозгов и крови веером разлетаются по серой стене. Тело обмякает на цепях, превращаясь в мертвый груз. Я убираю пистолет. На душе ни грамма облегчения. Только холодная пустота.
— Приберись тут, Глеб, — бросаю я Мяснику, разворачиваясь к лестнице. — Разделай его по частям, и засунь в плотные мусорные пакеты. И на городскую свалку, под пресс. Чтоб даже собаки костей не нашли.
— Сделаем, Босс, — спокойно кивает Глеб, берясь за ножовку.
Поднимаюсь в свой особняк. В главном крыле тихо, охрана не отсвечивает. Иду в свою огромную, обставленную в темных тонах спальню, которая сейчас кажется мне пустой склепом. Захожу в ванную. Врубаю душ на ледяную воду. Ледяная вода обжигает кожу, смывая невидимую грязь подвала, запах пороха и чужого пота. Но она не может смыть то, что засело в подкорке. Выхожу из душа. Натягиваю свободные серые спортивные штаны и черную футболку. Наливаю себе два пальца неразбавленного «Макаллана» в хрустальный стакан. Выпиваю залпом. Огонь обжигает горло, падает в желудок, но мозг не туманит.
На часах три ночи. Надо лечь спать. Завтра тяжелый день, нужно перекраивать логистику и давить людей Белова. Я сажусь на край своей огромной, пустой кровати. И понимаю, что спать я нихуя не буду. Инстинкт хищника, которому не дали сожрать добычу, скручивает внутренности. Ноги сами поднимают меня с матраса. Я оправдываю себя тем, что нужно пойти и проверить, не вскрыла ли эта истеричка себе вены. Она же медик, знает, где резать. Мало ли, психика после операции и моего поцелуя не выдержала.
Выхожу из особняка. Морозный воздух бьет в лицо. Снег скрипит под ботинками. Иду через темный двор к гостевому домику. Скала у крыльца нет — он на обходе периметра. Достаю свой мастер-ключ. Прикладываю к электронному замку. Бесшумный щелчок, и я внутри. Поднимаюсь на второй этаж. Захожу в её комнату.
В комнате темнота. Только бледный лунный свет падает через бронированное окно. Щелкаю выключателем. Яркий свет заливает спальню. Зайцева вздрагивает, зажмуриваясь от резкой вспышки. Она сидит на самом краю огромной кровати, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками. Пуховик валяется на полу. Она всё еще в той дурацкой кофте. Мой взгляд мгновенно цепляется за прикроватную тумбочку. Там стоит поднос с едой: какой-то салат, кусок запеченной курицы, хлеб. Еда давно остыла. К ней даже не притронулись.
— Решила сдохнуть от истощения назло мне? — нарушаю я тишину своим саркастичным басом. Закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней спиной. — Зря стараешься. Памятник я тебе не поставлю, венки не куплю. Кремирую по-тихому и пепел в Москву-реку выкину. Никто и не вспомнит.
Есения открывает глаза. Они сухие. Слез нет, только глухая, отчаянная усталость. Она переводит взгляд на меня. Рассматривает мою футболку, спортивные штаны. А потом её взгляд опускается ниже и замирает на моих ботинках. Я не переобулся после подвала. На черной коже ботинка блестит свежая, еще не до конца свернувшаяся капля чужой крови. Она сглатывает. Я вижу, как напрягается её тонкая шея.
— Ты убил его? — вдруг спрашивает она. Голос тихий, сиплый, но прямой. — Того человека, который тебя предал? Из-за которого ты прятался у меня?
Я не собираюсь играть с ней в благородного рыцаря. Пусть знает, какие руки её трогают.
— Ага, только что пустил ему пулю ровно в центр лба. А завтра с утра он, порубленный на симпатичные куски, поедет в мусорных пакетах на городскую свалку, гнить под экскаватором. Так что не советую меня бесить, Зайцева. Мое терпение нихуя не резиновое, а пакетов у меня на складе много.
Она вздрагивает всем телом. Очевидный, животный страх прошивает её насквозь. Но она не отводит взгляд. Смотрит на меня своими огромными окулярами, и в этом взгляде столько упрямства, что меня снова начинает крыть.
— Я не буду есть, — упрямо шепчет она, кивая на поднос.
— Будешь, — отрезаю я.
Достаю из кармана штанов портативную рацию.
— Демид.
— На связи, Босс, — тут же шуршит динамик.
— Занеси в гостевой домик горячий стейк, прожарка медиум. И бульон наваристый.
— Понял. Пять минут.
Я откидываю рацию на кровать и сажусь на стул прямо напротив Зайцевой. Беру старый поднос с остывшей едой и скидываю его прямо на пол. Тарелка с салатом разлетается вдребезги, курица падает на пушистый ковер. Есения дергается от грохота.
— Ты больная, Малая, если думаешь, что сможешь шантажировать меня голодовкой, — ровным тоном говорю я. — Ты мне нужна живой и работоспособной.
Через пять минут в дверь стучат. Я открываю, забираю у охранника горячий поднос, от которого идет пар, и запираю дверь. Запах жареного мяса и специй мгновенно заполняет комнату. У Зайцевой непроизвольно дергается кадык — желудок не обманешь, она не жрала со вчерашнего дня. Ставлю поднос на тумбочку. Сажусь обратно на стул, придвигаясь вплотную к её коленям. Беру нож и вилку. Отрезаю сочный кусок мяса. С него капает прозрачный мясной сок вперемешку с сукровицей. Накалываю кусок на вилку. Подношу вилку прямо к её губам. Она вжимается в спинку кровати, плотно сжимая губы и мотая головой.
— Открывай рот, Малая. Добровольно. Или я тебе челюсть разожму своими руками, и поверь, это будет пиздец как больно. Выбирай.
Она смотрит в мои темные, немигающие глаза. Понимает, что я не шучу. Я сломаю её, если она продолжит упрямиться. По её щеке катится одна-единственная, блестящая слеза ущемленной гордости. Она медленно, содрогаясь от унижения, приоткрывает рот. Я вкладываю кусок мяса ей в губы. Она забирает его, начинает жевать.
И тут меня накрывает второй волной. Я сижу и, как конченый извращенец, наблюдаю за тем, как она ест. Смотрю, как двигаются её челюсти. Как её мягкие губы, которые час назад отвесили мне пощечину, сейчас послушно смыкаются вокруг вилки, которую я держу. Как двигается её тонкая шея, когда она сглатывает. В её глазах чистая ненависть и животное подчинение своим базовым потребностям одновременно. Она ненавидит меня за то, что я заставляю её это делать, и ненавидит себя за то, что мясо кажется ей вкусным. А меня это, блядь, возбуждает. Возбуждает жестче, чем самый грязный, откровенный стриптиз на моих коленях. Контраст её невинного, чистого лица, этих слез гордости, и того первобытного, животного акта, когда она ест мясо прямо с рук убийцы. Я физически доминирую над её инстинктами выживания. Я решаю, когда она ест. Я решаю, когда она дышит.
Отрезаю еще кусок. Подношу. Она открывает рот уже быстрее. Я кормлю её, пока тарелка не пустеет. Даю ей запить бульоном из кружки, придерживая дно своими пальцами. Когда она допивает, на уголке её губ остается влажная капля. Я протягиваю руку. Большим пальцем вытираю эту каплю с её кожи. Она вздрагивает, но не отстраняется. Сидит, дышит загнанно, сытая и полностью раздавленная этой извращенной заботой.
Встаю. Отхожу к двери. Чувство абсолютной, тотальной победы греет грудь лучше любого виски.
Берусь за ручку двери, но замираю. Поворачиваю голову через плечо.
— Кстати. Чтобы закрыть пробел в моей анкете, — говорю я будничным, спокойным тоном. — Сколько тебе лет, Зайцева? Только точно. Без пиздежа.
Она поднимает на меня свои огромные глаза. Шмыгает носом.
— Двадцать... — шепчет она надломленным голосом.
Я криво, удовлетворенно ухмыляюсь.
— Как я и думал.
Открываю дверь и выхожу в коридор.
Двадцать лет. Шестнадцать лет разницы. Студентка-медик и Босс мафии. Пиздец. Я не просто ебанулся. Я, кажется, нашел себе новую религию, и она пахнет ванилью.
Привет, мой любимый читатель! Следующая глава выйдет как только наберется 35⭐️