8.
Шагаю по коридору своей же клиники так, что от моего шага мелко дрожат стекла в дверях. Злость ебашит по венам, как ток высокого напряжения. Эта мелкая дрянь посмела открыть свой рот при моих людях. Посмела, сука, рассказывать мне кого трахать, а кого нет. Сзади слышен торопливые шаги. Зайцева семенит следом, не отставая. Бесит. Бесит до зубного скрежета, что даже в этой ситуации я представляю её задницу, обтянутую тканью, а не думаю о том, как бы вырвать ей язык за борзость. Выглядит она в этом красном прикиде как ожившая фантазия какого-нибудь извращенца из морга.
С размаху, тяжелым ботинком, вышибаю двустворчатые двери оперблока. Док, бежавший за нами легкой трусцой, едва успевает проскочить следом, на ходу натягивая на потное лицо маску.
Внутри операционной кровавый пиздец, как на утреннике у сатанистов. Две каталки. Над ними суетятся двое дежурных хирургов и пара медбратьев. Запах хлорки здесь намертво перебит густым, тошнотворно-сладковатым штыном свежего, горячего мяса и железа. Привезли моих пацанов, которые напоролись на засаду Беловских уебков на трассе.
Один боец в сознании, мычит сквозь зубы и кроет всех хуями, пока ему штопают распоротое плечо. Жить будет, шкура толстая. А вот второй... Лежит на главном столе в полной отключке, бледный как гипсовая статуя. Бедро разворочено в полный фарш, куски ткани вперемешку с мясом, кровища хлещет так, что уже залила весь кафель под столом вязкой красной лужей. Какие-то аппараты вокруг него пищат истерично, надрываясь на высоких нотах, будто их режут.
Я грубо хватаю Зайцеву за плечо, сминая красную ткань её формы, и толкаю прямо вперед, к самому эпицентру этой мясорубки.
— Вот твоя гребаная практика, Малая, — рычу я, наклоняясь к её уху. — Это тебе не теория по твоим унылым книжкам, а суровая реальность. Показывай, как ты за моим здоровьем следить собралась! Или только пиздеть умеешь, умница?
Есения спотыкается, чудом не улетев носом в лужу крови. Оборачивается ко мне, глаза по пять копеек.
— Ты больной?! — шипит она, и её голос дрожит, но не от покорности, а от возмущения. — Я студентка педиатрического факультета! Я детей лечить должна, а не огнестрелы из бедра выковыривать! У него артерия пробита, он сейчас кровью истечет!
— Значит, сделай так, чтобы не истек. Меня же ты не угробила. Пиздуй к столу, Зайцева, или я тебя прямо здесь к нему привяжу.
Отступаю на шаг назад, приваливаясь спиной к холодной стене, подальше от брызг. Скрещиваю руки на груди. Жду. Одно дело ковырять меня на адреналине у себя дома, когда деваться некуда. И совсем другое, видеть этот забой скота. Сейчас эта заучка побледнеет, закатит свои огромные голубые шары и эффектно блеванет прямо на пол. Или забьется в истерике. Хочу увидеть, как слетает её дерзкая спесь.
Но Зайцева замирает всего на секунду. Смотрит на фонтанирующую из ноги бойца кровь. Её плечи резко напрягаются. Я вижу, как она судорожно, глубоко втягивает воздух, раздувая ноздри, как гончая. Тумблер в её голове щелкает. Испуганная, забитая мышь растворяется в воздухе. Есения молча, с абсолютно каменным, отмороженным лицом подлетает к раковине. Врубает воду локтем. Выдавливает мыло и начинает драить руки. Быстро, механически. Медбрат, охуев от появления левой бабы в красном, на автомате сует ей стерильные перчатки. Она натягивает их так, что резина звонко хлопает по запястьям. Шагает к операционному столу, вставая ровно напротив Дока, который уже по локоть в кровище пытается поймать ускользающую жизнь.
— Зажим, блять, быстро! — хрипит Док, пот заливает ему глаза.
Медбрат тупит, хватая с подноса какую-то не ту хуйню.
— Да не этот! — рявкает вдруг Зайцева таким командирским тоном, что я аж бровь поднимаю. — Кровоостанавливающий зажим «Москит» надо!
Её тонкие пальцы сами выхватывают из металлического лотка нужные хирургические плоскогубцы и вкладывают их прямо в окровавленную ладонь хирурга.
— Пылесос включи, я ничего не вижу! — бросает она медбрату, кивая на трубку отсоса. Пацан вздрагивает и мгновенно врубает аппарат, который начинает с чавканьем жрать кровь из раны.
Она не ждет команд. Хватает какую-то штуку, похожую на паяльник, которая начинает трещать и вонять паленой свининой, и прижигает мелкие сосуды. Подает тампоны, перехватывает края развороченного мяса, расширяя хирургу обзор.
Я стою у стены и пялюсь на неё. Её идеально сидящая красная форма стремительно покрывается бурыми пятнами. Капли долетают до её лица, пачкая бледную щеку. Но она даже не морщится. Ни один мускул на её лице не дергается. Смотрит на рану, как Ленин на буржуазию: холодно и беспощадно.
Писк аппарата жизнедеятельности вдруг сливается в один сплошной, мерзкий вой. Давление бойца падает в ебеня. Пацан отъезжает к праотцам.
— Сука, уходит! — орет Док. — Сосуд скользит, не могу перехватить, кровит страшно!
— Плазму ему коли, живо! — орет Зайцева на медбрата, перекрывая вой аппаратуры.
И тут она делает то, от чего у меня реально едет крыша. Она отталкивает Дока плечом. Двумя руками в белых перчатках, которые уже стали бордовыми, ныряет прямо в это кровавое месиво открытой раны. Я вижу, как напрягаются её мышцы. Она находит пробитую артерию вслепую, и намертво зажимает его пальцами, перекрывая фонтан своей собственной силой.
— Шей! — приказывает она опешившему хирургу. — Я держу. Шей, чего застыл, как памятник?!
Док судорожно хватает кривую иголку и начинает накладывать швы прямо вокруг её тонких пальцев.
Я смотрю на капельки пота, выступившие на её лбу. На то, как она закусила губу до белизны, удерживая жизнь моего бойца в своих руках. И пиздец. Меня накрывает. В паху начинает тяжело, ритмично пульсировать. Возбуждение, которое полчаса назад обрубило мне этой же самой студенткой в ординаторской с Ритой, сейчас возвращается с такой дикой, ебаной силой, что джинсы трещат по швам. Я Зверь. И меня всю жизнь окружали либо такие же отбитые ублюдки, либо слабые, поющие дифирамбы шлюхи, которые падали в обморок от вида сломанного ногтя. А сейчас передо мной стоит девчонка, которая спит с плюшевыми зайцами, но при этом смотрит в лицо смерти с таким ледяным презрением, что у меня сносит башню. Кровавая валькирия в красном костюме. Её компетентность, её власть над куском умирающего мяса на столе заводят меня до животного, неконтролируемого безумия.
— Готово! — выдыхает Док, откидываясь назад.
Монитор перестает выть, возвращаясь к ритмичному, стабильному пиканью. Давление поползло вверх. Есения медленно, осторожно разжимает пальцы и убирает руки. Кровь больше не хлещет. Она спасла его. Док стягивает маску, утирая пот со лба чистым сгибом локтя.
— Пиздец... — крякает он. Оборачивается ко мне. — Демьян Гордеич... У девки талант. У меня руки затряслись, а она... как терминатор.
Я молчу. Просто сверлю Зайцеву взглядом. Она не слушает комплименты Дока. Адреналиновый щит вдруг дает трещину. Её плечи резко опускаются, спина сутулится. Она отшатывается от операционного стола, будто её ударило током. Тяжело дыша, пошатываясь, как пьяная, она выходит через боковую пластиковую дверь в предоперационный шлюз, в комнату с раковинами. Я отлипаю от стены. Иду за ней, как хищник по свежему кровяному следу. Захожу в шлюз. Дверь на доводчике бесшумно закрывается, отсекая нас от звуков операционной. В тесной, выложенной белым кафелем комнате ярко горит свет. Зайцева стоит, согнувшись пополам над глубокой металлической раковиной.
Она срывает с рук окровавленную резину и швыряет перчатки в урну. Открывает кран на полную мощность, ледяная вода с шумом бьет в металл. Она опирается голыми ладонями о края раковины, опускает голову, и я вижу, как её начинает ебашить крупная дрожь. Трясет так, что зубы стучат. Она справилась там, за дверью, но сейчас её кроет жесточайший отходняк.
— Господи... господи... — бормочет она себе под нос, глотая воздух.
Подхожу к ней со спины и встаю вплотную. Протягиваю свои руки и накрываю её трясущиеся, тонкие ладони. Она вздрагивает, как от удара плетью, попытавшись отшатнуться, но я жестко удерживаю её на месте. Силой сую её руки под струю ледяной воды, смывая чужую кровь, которая успела просочиться под перчатки.
— Что ты делаешь?! Пусти! — пищит она, пытаясь вырваться.
— Тихо, — хриплю я, нависая над ней. Моя грудь прижимается к её спине. Я чувствую, как колотится её сердце. — А у тебя яйца больше, чем у половины моих бойцов, Зайцева.
Она дергается сильнее.
— Отпусти меня, Демьян! Мне больно!
Разворачиваю её к себе лицом. Впечатываю поясницей в холодный край металлической раковины, отрезая пути к отступлению. Она тяжело дышит, грудь в красной форме вздымается. Очки слегка перекосились. На её бледной скуле остался яркий мазок крови. Я поднимаю руку и большим пальцем стираю этот кровавый след с её кожи. Воздух в тесном шлюзе становится густым. Я смотрю в её глаза и вижу там страх, смешанный с адреналином. Никакой Риты в моей башке больше нет. Никаких Беловых, никаких разборок. Есть только эта дерзкая, отбитая девчонка, которая заставляет мою кровь кипеть. Срыв. Тотальный, блядь, срыв тормозов. Мозг отключается нахуй.
Животный инстинкт берет верх. Я наклоняюсь и впиваюсь в её губы грубым, жестким поцелуем. Я просто сминаю её рот своим. Пробую её на вкус, как голодный волк жрет мясо. Вкус железа, пота, адреналина и дикого, пульсирующего желания. Я прижимаю её к себе так, что её тело впечатывается в мою грудную клетку. Свободной рукой зарываюсь в её светлые волосы на затылке, намертво фиксируя голову, чтобы не вздумала дергаться.
И тут происходит то, чего я вообще не ждал. Вместо того чтобы обмякнуть или испуганно ответить, Зайцева издает глухой звук, похожий на рычание. А в следующую секунду мне прилетает звонкая, охуенно хлесткая пощечина. Её ладонь, еще мокрая от ледяной воды, впечатывается в мою скулу с такой силой, что у меня голова дергается в сторону. Я отшатываюсь, тупо моргая. Касаюсь щеки пальцами. Кожа горит. Она меня, блядь, ударила. Меня. Демьяна Соболева. В моей же клинике.
— Не смей! — орет она, тяжело дыша. Глаза сверкают бешеной яростью. Она выставляет вперед руки, упираясь мне в грудь. — Не смей меня трогать! Я тебе не твоя силиконовая Рита, её трахай и целуй сколько хочешь! Я не буду твоей подстилкой!
Я стою в ахуе. Звон в ушах мешается с шумом воды. Какого хуя сейчас произошло? Внутренний монолог взрывается трехэтажным матом. Че ты творишь, дебил?! Распустил слюни на малолетку прямо в моечной. Полез целоваться, как романтичный школьник на заднем ряду кинотеатра. Оправдание находится мгновенно, как защитный рефлекс. Это всё ебаный спермотоксикоз. Я просто не трахался нормально последние дни, плюс адреналин от вида кровищи бьет по шарам. Тупая физиология, ничего больше. Хотел слить напряжение, а она под руку подвернулась.
Чтобы скрыть этот позорный сбой и подавить секундную слабость, я мгновенно натягиваю на себя маску ледяного ублюдка. Делаю резкий выпад вперед. Она даже пискнуть не успевает, как я хватаю её за горло, и снова впечатываю в раковину.
— Борзая стала? — шиплю я прямо ей в лицо. — Радуйся, что я сейчас благодарный, за то что спасла моих пацанов. Иначе я бы из твоих тонких ручек узлы завязал.
Она замирает под моей рукой, судорожно сглатывая. Глаза снова полны страха. Правильно, бойся.
— Запомни раз и навсегда, Малая, — чеканю я, сдавливая её шею чуть сильнее. — Если ты еще раз поднимешь на меня руку или вякнешь мне наперекор при моих людях... я тебя прямо на этом столе раскатаю и выебу так, что ты свое имя забудешь. А потом выкину на улицу. Кусаться и бить по морде в этом мире имею право только я. Усекла?
Она не дышит. Только мелко, прерывисто кивает, не сводя с меня затравленного взгляда. Я отпускаю её горло, с отвращением вытирая ладонь о свои джинсы, словно испачкался. Отступаю на шаг, одергивая водолазку и приводя пульс в норму.
— Собирайся живее. На сегодня твоя практика окончена. Жду в машине пять минут. Не успеешь пойдешь пешком по морозу.
Выхожу из шлюза, даже не обернувшись. Дверь захлопывается, отрезая меня от неё. Шагаю по коридору, чувствуя, как щека всё еще горит от её пощечины.
Пиздец. Я влип. И это бесит меня сильнее всего на свете. Зверь только что получил по морде от зайца. И самое херовое, что Заяц мне нравится всё больше и больше.