14.
В ушах до сих пор стоит звон от светошумовых гранат и сухой, отрывистый треск автоматных очередей. Элитное казино Белова в Москва-Сити, скрытое за неприметными вывесками какого-то консалтингового агентства на сороковом этаже, больше не существует. То, что еще час назад было царством дорогого сукна, хрустальных люстр и шлюх в вечерних платьях, мы превратили в ебаный филиал ада. Рулетки разнесены в щепки, сейфы выпотрошены под ноль, охрана, те, кто успел за стволы схватиться, лежат мордами в залитом кровью паркете.
Я иду по хрустящему стеклу, перешагивая через стонущие тела. Мои берцы оставляют на ворсистом ковре грязные, багровые следы. Внутри клокочет чистый, первобытный адреналин. Тот самый кайф, который не купишь ни за какие бабки мира. Я только что оторвал Белову яйца. Он сжег мой склад на полмиллиарда? Ахуенно. Я вынес из его главного казино налика на ярд и оставил его империю истекать кровью.
Мы уже отходили к лифтам, когда из-за опрокинутой барной стойки вынырнула какая-то недобитая крыса. Охранник. Сопляк лет двадцати пяти, с перекошенным от ужаса ебалом и трясущимися руками, в которых прыгал сраный пистолет-пулемет. Он нажал на спуск просто на инстинктах, зажмурившись. Очередь прошила стеклянную витрину с элитным пойлом. Я даже моргнуть не успел, как меня дернуло в сторону. Тупой, обжигающий удар в левый бок, прямо под срез тактического бронежилета. Как будто раскаленным ломом уебали с размаху. Я не упал. Даже не покачнулся. Просто вскинул свой ствол и всадил ему две пули ровно в центр груди. Крыса отлетела назад, снеся собой полки с коньяком, и затихла в луже дорогого алкоголя.
— Демьян! — заорал Скала, бросаясь ко мне.
— Нормально всё. Отходим, блядь! Мусора уже на подходе, — прорычал я, закидывая автомат на плечо.
Сейчас мы летим по пустой ночной Москве. «Гелик» ревет мотором, разрывая тишину Кутузовского. Водила жмет сто восемьдесят, на камеры нам похуй — номера перевертыши. Я сижу на заднем сиденье. В салоне темно, пахнет оружейным маслом, порохом и медью. Я расстегиваю липучки на бронике и скидываю его на пол тачки. Засовываю ладонь под черную тактическую куртку. Пальцы тут же становятся мокрыми и липкими. Крови дохуя. Она пропитала футболку и уже стекает по ремню на джинсы. Касательная. Пуля скользнула по ребрам, вырвав кусок мяса из косой мышцы живота, и ушла навылет. Жить буду, кости целы. В двухтысячных я с такими дырками еще пешком от ментов уходил.
Святоша сидит рядом, подсвечивая планшет. Боковым зрением сечет, что я там ковыряюсь в боку. Принюхивается. Включает лампочку над пассажирским сиденьем. Бледный свет падает на мою окровавленную руку и лужу, которая натекла на светлую кожу сиденья.
— Ебать-копать... — выдыхает Влад, и его обычно невозмутимое лицо перекашивается. — Демьян, ты течешь, как свинья резаная! Какого хуя ты молчал?! Макар, блядь, разворачивай корыто! Гони в клинику к Доку, живо!
Водитель тут же бьет по тормозам, собираясь крутить руль через сплошную.
— Прямо едь, блядь! — рявкаю я так, что Макар аж в руль вжимается. — В клинику не едем. Гони в особняк.
Влад поворачивается ко мне, хлопая глазами за своими модными очками.
— Гордеич, ты ебанулся? Какая база? У тебя дыра в боку, ты кровью истекаешь. Там шить надо, антибиотики колоть! Док всё равно на смене, он тебя за десять минут заштопает.
— Я сказал, в особняк. Глохни, Влад.
Откидываю голову на подголовник и прикрываю глаза. Боль пульсирует в такт ударам сердца, глухая, тупая, горячая. Но мне, по большому счету, поебать. Я сам с себя охуеваю. Реально. Любой нормальный мужик с пробитым боком поехал бы к своему элитному хирургу, чтобы тот вколол местную заморозку и всё аккуратно заклеил. А я прусь домой. Почему? Потому что я, блядь, ебаный мазохист. Мой мозг, даже под адреналином от бойни, намертво зафиксировался на одной мысли. На Зайцевой. Я хочу, чтобы меня штопала она. Тридцать шесть лет мужику. Хозяин города. Миллиарды на счетах, армия отморозков в подчинении. А я веду себя как тупорылый прыщавый малолетка, который специально содрал коленку об асфальт и бежит к соседской девочке-медсестричке, лишь бы она на него внимание обратила и подула на вавку. От одной мысли об этом самому тошно. Я только от проблем с прошлыми бабами отплевался. Раньше как было? Бывшей, например, только после года отношений, когда я ей "Кайен" купил, начала выебываться и мозги мне делать. Я её быстро на мороз выставил. А эта? Она мне никто, по сути. Двадцатилетняя соплячка, которую я насильно притащил в свой дом. Я спустил на нее миллионы в ЦУМе, одел как куколку, а она мне истерики закатывает и пощечины бьет. Для того, чтобы я такое терпел, меня чем-то позабористее надо было приручить.
И она приручила. Своей дрожью. Своей девственностью. У меня перед глазами до сих пор стоит картина, как она лежит на матрасе в черном кружеве, тяжело дышит и шепчет: «У меня никого не было». Как только я об этом вспоминаю, у меня в штанах становится так тесно, что боль в боку вообще отходит на десятый план. Я хочу, чтобы её маленькие, трясущиеся пальцы касались моей кожи. Хочу снова почувствовать этот запах ванили. Вся эта многоходовочка с пулей — чисто инстинкт хищника. Я притащусь к ней израненный, окровавленный. Сыграю на её ебаном синдроме спасателя. Она же врач, клятва Гиппократа и всё такое. Никуда не денется, будет лечить. А там, на фоне стресса и крови, я её и доломаю.
— Ты реально психопат, — бормочет Святоша, глядя, как я спокойно давлю куском своей же порванной футболки на кровоточащую рану. — Ты к ней едешь, да? К студентке своей?
— Не твое собачье дело. Считай бабки, Влад, — огрызаюсь я.
Пять утра. «Гелик» тормозит у главных ворот моего особняка. Я вываливаюсь из салона, не дожидаясь, пока Макар откроет дверь. Мясник уже бежит навстречу по снегу.
— Босс! Узнал про налет! Беловские... ебать, вы ранены!
— В будку съебался, Глеб. И чтобы ни одна сука на периметре меня не беспокоила до обеда, — чеканю я, проходя мимо него.
— Понял, Гордеич. Оборону держим.
Иду через заснеженный двор. Морозный воздух бьет в легкие, выбивая остатки порохового угара. Кровь течет по джинсам, липнет к бедру, но шаг я не сбавляю. Гостевой домик стоит в темноте. Одно окно на втором этаже слабо светится. Не спит, значит. Достаю мастер-карту. Прикладываю к замку. Щелчок. Я поднимаюсь по лестнице тяжело, оставляя на светлом ковре грязные, кровавые следы от берцев. Толкаю дверь в её комнату. Не стучу. Есения сидит на кровати, подтянув колени к груди. Включен только маленький ночник на тумбочке. Пакеты из ЦУМа она так и не убрала, они валяются в углу, как напоминание о нашем вечере. Сама она переоделась в какую-то простую, длинную футболку. Когда я вываливаюсь в дверной проем, она вздрагивает и поднимает голову.
Я, блядь, представляю, как я сейчас выгляжу. Громадная туша под два метра ростом. Лицо в саже и чужой крови. Глаза черные, зрачки расширены от адреналина. Куртка изодрана и насквозь пропитана кровью, которая капает с полы на пушистый белый ковер. В правой руке пистолет со снятым предохранителем, который я забыл убрать в кобуру. Настоящий ебаный монстр, вылезший прямиком из преисподней.
Её глаза округляются от ужаса. Она бледнеет так, что сливается с бельем на кровати. Замирает, как лань перед фарами фуры.
— Демьян... — выдыхает она одними губами.
Взгляд падает на пистолет, потом на огромную лужу крови, расплывающуюся на моем боку. Я делаю два шага в комнату. Тяжело опускаюсь в кресло, которое стоит напротив кровати. С глухим стуком бросаю «Глок» на журнальный столик. Откидываюсь на спинку, вытягивая ноги.
— Поднимай свой красивый зад, Айболит, — хриплю я, чувствуя, как силы после выброса адреналина начинают понемногу уходить. — У тебя ночная смена.
Она не задает тупых вопросов. За это я её и ценю. Другая баба начала бы верещать, падать в обморок или бегать по комнате, размахивая руками. Есения подрывается с кровати мгновенно. Скидывает одеяло, босиком бежит в ванную, где у нас хранится аптечка, которую я распорядился закинуть сюда еще в первый день её пребывания. Возвращается через полминуты. В руках пластиковый бокс размером с небольшой чемодан. Падает на колени прямо передо мной, на ковер. Её руки трясутся. Я вижу, как мелко дрожат её пальцы, когда она открывает защелки аптечки. Она боится. Но боится она не меня. Она боится крови.
— Снимай куртку, — командует она, и её голос дрожит, срываясь на высокие ноты.
Я криво усмехаюсь. Растегиваю молнию. Стягиваю с себя тяжелую, окровавленную куртку и бросаю её прямо на пол. Затем берусь за ворот футболки и стягиваю её через голову, оставаясь голым по пояс. Она замирает с ножницами в руках. Смотрит на мой торс. На мне живого места нет. Старые шрамы от ножей, пулевые рубцы с двухтысячных, свежий шов на левом плече, который она сама же и штопала иглой, а потом переделывал Док. А теперь еще и свежая дыра на правом боку. Мясо вырвано куском, кровища льет так, что заливает ремень. Но её взгляд цепляется не только за раны. Я вижу, как она смотрит на мои мышцы. Как тяжело сглатывает. Она вспоминает, что эти руки делали с ней на этой самой кровати. Воздух в комнате мгновенно тяжелеет. Запах пороха и крови смешивается с её сладким, ванильным запахом, и у меня сносит крышу.
— Надо Дока, — бормочет она, не поднимая глаз.
— Я сказал, штопай сама, — жестко обрываю я. — Я не сдохну от этой царапины. Давай, Зайцева, работай.
Она выдыхает. Достает стерильные салфетки, пинцет, флакон с хлоргексидином. Начинает промокать кровь. Её пальцы, холодные и трясущиеся, касаются моей горячей, покрытой испариной кожи. Блядь. Меня прошибает током. Контраст между этой грязной, кровавой ночью и её чистыми прикосновениями такой, что у меня член встает колом, упираясь в ширинку пропитанных кровью джинсов.
Она берет бутылек с чистым антисептиком.
— Сейчас будет больно, Демьян. Очень больно. Терпи, — предупреждает она, закусывая губу.
И щедро льет жидкость прямо в открытую раневую воронку. Раствор жжет, как кислота. Любой другой мужик бы взвыл или хотя бы зашипел сквозь зубы. Я даже не моргаю. Я сижу в кресле, расслабленно откинув голову на спинку, широко раздвинув ноги, и просто смотрю на неё. Не отрывая взгляда от её лица. Ни один мускул на моем теле не дергается. Есения замирает с бутыльком в руке. Поднимает на меня глаза. В них плещется шок.
— Тебе... тебе вообще не больно? — шепчет она, глядя на меня как на инопланетянина. — Тут кусок мышцы вырван. Нужен хотя бы новокаин...
Я поднимаю свою тяжелую, окровавленную ладонь и перехватываю её тонкое запястье. Она вздрагивает.
— Мне нихуя не больно, Зайцева, — хриплю я. — Больно мне было, когда я отрывал себя от тебя пару часов назад, чтобы не разорвать тебя на куски. А это так, комариный укус. Единственное, что меня сейчас пробивает насквозь это то, как ты дрожишь.
Она краснеет так резко, что это видно даже в полумраке. Пытается вырвать руку, но я держу крепко.
— Пусти, — лепечет она, отводя глаза. — Мне нужно зашить... края рваные.
Я разжимаю пальцы.
— Шей.
Она достает хирургическую иглу и нить. Следующие пятнадцать минут в комнате стоит гробовая тишина. Слышно только мое тяжелое дыхание и то, как она сопит, сосредоточенно накладывая стежки на мою шкуру. Я смотрю на неё. На то, как прядь светлых волос выбилась из-за уха и падает ей на лицо. Как она морщит носик. Как её грудь под тонкой футболкой вздымается с каждым вдохом. Я сижу, истекаю кровью, а думаю только о том, как я сейчас стяну с неё эту футболку.
Я давно просморкал, что бабы кино с романтикой и долгими ухаживаниями любят больше, чем реальные поступки. Им подавай цветы, рестораны, сладкие слова. Но я не романтик. Я бандит. Моя реальность это пули, предательство и кровь. И я хочу, чтобы она приняла меня таким. Хочу, чтобы она впитала эту грязь и поняла, что пути назад в её розовый мир с плюшевыми медведями больше нет. Раз такой гул в башке поднялся из-за девчонки, значит, всё. Пиздец.
— Всё, — тихо говорит она, накладывая последнюю повязку и заклеивая её широким пластырем.
Она отодвигается назад, садясь на пятки. Вытирает тыльной стороной ладони пот со лба. Её руки по локоть в моей крови. Я выпрямляюсь. Мы находимся на расстоянии вытянутой руки. Она поднимает на меня глаза. В них нет того животного ужаса, который был в первую ночь. В них нет отвращения. В них... зависимость. Она смотрит на меня так же, как смотрела, когда кончала от моих пальцев. Она боится меня, но её тянет ко мне с такой силой, что она не может сопротивляться.
Я не собираюсь больше ждать. Я наклоняюсь вперед. Жестко перехватываю её за талию двумя руками и одним резким движением дергаю на себя. Она тихо вскрикивает, когда я затаскиваю её прямо на свои широко расставленные колени. Она оказывается верхом на мне. Мои джинсы пропитаны кровью, мой торс грязный. Я пачкаю её чистую, светлую футболку. Пачкаю её обнаженные бедра своей кровью и сажей. Метафорично ставлю на ней свою печать. Затягиваю её в свой ад. Она упирается ладошками мне в плечи, широко распахнув глаза.
— Демьян... ты же ранен... — шепчет она, задыхаясь от близости. Мой стояк упирается ей прямо между ног сквозь ткань.
— Я жив. И я пиздец как хочу тебя, — рычу я, зарываясь пальцами в её светлые волосы.