6.
Тяжелый бронированный «Гелендваген» жрет километры серого московского асфальта, наглухо отрезая нас от той уебанской, нищей жизни, в которой я провел последние несколько суток. В салоне тепло, ниоткуда не дует ледяным сквозняком, пахнет дорогой кожей, озоном от климат-контроля и элитным парфюмом Влада. Запах бабок. Запах абсолютной безопасности и безграничной власти, к которому я привык, как к кислороду, и без которого начинаю реально звереть.
Святоша сидит на переднем пассажирском сиденье, вполоборота ко мне. Окидывает меня долгим, брезгливым взглядом поверх своих профессорских очков и бросает мне прямо на колени объемный черный бумажный пакет из какого-то закрытого бутика.
— Я как чувствовал, купил себе нового шмотья. Переоденься, Демьян. У меня глаза реально кровоточат смотреть на тебя в этих бомжовских трениках. Ты похож на конченого торчка, который мать родную за дозу продал и только что вылез из теплотрассы.
— Иди нахер, Влад, — огрызаюсь я, но пакет тут же распечатываю.
Внутри оказывается черная кашемировая водолазка с широким мягким воротом, и нормальные, блядь, темные джинсы. Мой размер. Я стягиваю с себя эту блядскую растянутую футболку «Я люблю Нью-Йорк», даже не думая стесняться. Мне поебать. Зайцева, вжавшаяся в противоположный угол заднего сиденья, тут же дергается, вспыхивает до самых корней своих блондинистых волос и резко отворачивается к тонированному окну, уставившись в пролетающую мимо слякоть.
— Расслабь булки, Айболит, — хмыкает Влад, поправляя очки. — Ты его уже со всех возможных сторон видела и щупала. Или он при тебе свои семейники стеснялся снимать?
Есения вжимается в кожаную дверцу так, словно хочет просочиться сквозь обшивку наружу, прямо под шипованные колеса джипа.
— Завали ебало, Святоша. Не трогай девку, — чеканю я ледяным тоном, кое-как натягивая левой, здоровой рукой водолазку.
Ткань мягко ложится на тело, скрывая синяки и зашитое мясо. Стягиваю эти ебучие синие треники, напяливаю джинсы. Застегиваю ремень, пряча за пояс свой верный «Глок». Всё. Я снова чувствую себя человеком. Демьяном Соболевым. Зверем, а не куском парного мяса на разделочной доске в коммуналке.
— Введи в курс дела, — говорю я, откидываясь на мягкий подголовник и доставая из подлокотника нормальную, дорогую сигарету. Прикуриваю. Влад мгновенно меняется. Весь его интеллигентный стеб слетает с холеного лица, как шелуха.
— Пока ты валялся в своей хрущевке без связи, Белов пустил по городу слух, что ты кормишь червей. Начал внаглую подминать твоих коммерсов. Северный склад мы потеряли вчера ночью, пара точек на юге тоже подвисла в воздухе. Мои ребята держат оборону, зубами вгрызаются в асфальт, но без тебя там началась легкая паника. Шакалы почуяли кровь вожака.
— Я вернулся. Паника отменяется, — рублю я, стряхивая пепел в пепельницу. — Что по крысе то? Я не могу ждать до дома.
— Неугомонный. Захар пробил биллинги, и камеры по всему твоему маршруту. Плюс пару человек допросили в подвале. Это Кирилл.
Я затягиваюсь так глубоко, что красный огонек сигареты обжигает пальцы. Кирилл. Молодой, борзый щенок. Я три года назад вытащил этого уебка из долговой ямы, когда его чеченцы на счетчик поставили. Выкупил, отмыл, дал работу, поставил смотрящим за логистикой на восточном направлении. Выкормил, блядь, с руки на свою голову.
— Где он сейчас? — мой голос звучит ровно, почти скучающе, но внутри закипает чистый напалм.
— Пытался свалить в Питер. Взяли на Ленинградском вокзале полтора часа назад. Прямо у Сапсана, с билетом в зубах.
— Отлично.
— Мы его уже привезли в подвал.
— Да. Отлично. И передай Мяснику: я лично из Кирилла кишки на вилы наматывать буду. Пусть подготовят инструменты.
Кошусь на Есению. Она сидит, вцепившись побелевшими пальцами в лямку своей дешевой дерматиновой сумки. Глаза огромные, полные животного, первобытного ужаса. До её тупой студенческой башки только сейчас начало доходить, в какое глубокое дерьмо она вляпалась. Одно дело штопать раненого мужика, думая, что это какая-то случайная криминальная разборка уличной шпаны. И совсем другое сидеть в наглухо тонированной машине и слушать, как буднично, между затяжками сигарет, обсуждают похищение и будущие изощренные пытки.
Наклоняюсь к ней, выдыхая сизый дым в её сторону.
— Добро пожаловать в реальный мир, Малая. Тут не зеленкой коленки мажут. Тут кадыки голыми руками вырывают за предательство. Привыкай.
Она судорожно сглатывает, побледнев до синевы, и отворачивается к окну, мелко дрожа.
«Гелик» сворачивает с трассы на закрытую территорию в районе Рублевки. Трехметровый кирпичный забор, глухие кованые ворота, камеры на каждом гребаном углу, торчащие как черные мертвые глаза. Ворота бесшумно отъезжают в сторону, пропуская нас на огромную территорию моего особняка.
Машина плавно тормозит у главного входа. На широком крыльце уже топчутся мои псы с автоматами под куртками. Дверь открывается, и в салон врывается колючий морозный воздух. Нас встречает Демид, «Скала». Начальник моей личной охраны. Огромная гора мяса под два метра ростом, абсолютно лысый череп, шея толще, чем талия у Зайцевой. На лице ни единой эмоции. Терминатор ебаный, который не чувствует ни боли, ни страха, ни жалости.
Я вылезаю из тачки. Скала делает шаг навстречу и крепко жмет мою левую руку. По его бычьим глазам вижу рад до усрачки, что я живой. Хоть кто-то в этой гребаной жизни предан мне до конца, а не за бабки.
— Босс, — басит он. Звук такой, будто камни в бетономешалке перекатываются. — С возвращением. Мы тут думали, что пиздец пришел.
— Здорова, Демид. Я тоже скучал по вашим постным рожам.
Скала переводит свой тяжелый, пустой взгляд за мою спину. Есения как раз неуклюже вылезает из джипа, путаясь в полах своего дурацкого синтетического пуховика. Сумку к груди прижимает, озирается на вооруженную охрану, как суслик, которого закинули в вольер с голодными удавами. Демид презрительно выгибает густую бровь, глядя на меня.
— А это че за облезлая мышь? — гудит он, не скрывая насмешки. — Шлюху на Ленинградке по акции взяли? Так вроде не в твоем вкусе, Гордеевич. Ни сисек, ни жопы, кожа да кости.
Есения вспыхивает, как спичка, грудь часто вздымается.
— Я не шлюха! — пищит она, но голосок срывается от страха.
— Завали ебало, Демид, — жестко обрываю я, вставая между ними и отсекая Зайцеву от его тяжелого взгляда. — Она меня с того света вытащила пару дней назад. Поэтому я беру её в ассистентки к нашему Доку. И слушай сюда, внимательно. Если на ней хоть одна царапина появится или она за забор свалит — я из твоей лысой башки пепельницу сделаю, а яйца твои собакам скормлю на ужин. Ты меня понял?
Скала даже не моргает. Лицо каменное, только желваки дернулись.
— Принял, Босс.
Поворачиваюсь к Есении.
— Скала сейчас отведет тебя в гостевой домик. Шаг влево, шаг вправо — расстрел на месте. Жди меня там.
Оставляю её на попечение начальника охраны, а сам в сопровождении Влада захожу в особняк. Тепло, мрамор, абсолютная тишина. У меня есть своя личная клиника. Подпольная, естественно. Огромное, наглухо закрытое здание в другом районе города, оборудованное лучше, чем правительственные больнички. Там лечатся только мои люди. Но сейчас гнать туда нет времени. В подвале меня ждет Кирилл, а я не люблю заставлять предателей ждать. Поэтому я выдернул главного хирурга прямо сюда. Док сам примчался ко мне в особняк со своим чемоданчиком и уже ждет в малой гостиной на первом этаже.
Захожу в комнату. Док циничный мужик лет пятидесяти, с вечным перегаром, мешками под глазами и золотыми руками. Раньше оперировал в Склифе, вытаскивал безнадежных, потом жестко забухал, вылетел по статье с волчьим билетом. Я его подобрал, отмыл и посадил на зарплату, от которой он охуел. Теперь он молится на меня.
— Демьян Гордеевич! — Док суетится, вскакивая с кожаного дивана и натягивая латексные перчатки. От него несет кофе и коньяком. — Слава богу! Влад сказал, вас там изрешетили как решето. Садитесь, снимайте всё, давайте смотреть.
Стягиваю через голову кашемир. Сажусь в глубокое кресло. Под ярким светом напольного торшера всё выглядит ещё хуевее, чем дома у Зайцевой. Док берет медицинские ножницы и аккуратно разрезает то ебучее кухонное полотенце в цветочек, которым меня замотала эта студентка. Снимает прилипшие бинты. И зависает. Стоит, блядь, над моим плечом и пялится на рану, как баран на новые ворота.
— Ебать мой череп... — выдыхает он, наклоняясь так близко, что я чую коньяк от его дыхания. — Это что за порнография?
Влад, стоящий у бара и наливающий себе виски, хмыкает.
— Что там, Док? Всё плохо? Ампутировать будем?
— Да нет, жить будет... Но... — Док берет пинцет из чемоданчика и осторожно трогает черные нитки, торчащие из моей воспаленной кожи. — Демьян, тебя что, пьяный слепой сапожник в лесу штопал? Это же обычные швейные нитки! Сороковка, блять! Штопка кривая, как бык поссал, узлы завязаны как на матросском мешке... Пиздец, просто Франкенштейн отдыхает. Ты бы еще скотчем замотал, честное слово.
Мрачно ухмыляюсь, разглядывая лепнину на потолке.
— Это работа девки, что спасла меня. Кстати, твоего нового ассистента. Я забрал её к себе на работу, Демид сейчас увел её. Делала швейной иголкой и заливала паленой дешевой водкой, пока я сознание терял. Так что закрой варежку и перешивай.
Док поднимает на меня охуевшие, пьяные глаза.
— Серьезно? Баба? И пулю сама достала?
— Сама. Руки тряслись, ревела в три ручья, но достала.
Док качает головой, цокая языком.
— Слушай, ну криво-косо, эстетики ноль, шрам будет уродливый до усрачки. Стянуто как мешок с картошкой. Но... — он профессионально ощупывает воспаленные края раны, нажимая пальцами. Я морщусь. — Задето чисто мясо. Артерии вообще не тронуты, нервы не порваны. И главное гноя нет. Никакого сепсиса. Для полевых условий это ебаное чудо. Ей бы настоящим хирургом быть. Выживаемость сто процентов.
— Вот и будешь её натаскивать, Док. Завтра привезу её в клинику, примешь пополнение.
Док только крякает, доставая шприцы. С Боссом не спорят.
— Понял. Талант пропадать не должен. Ладно, давай-ка мы это безобразие перешьем по-человечески. А то у меня глаза от этой сороковки болят. Терпи.
Он вкалывает мне убойный медицинский местный наркоз прямо в сустав. Боль, которая жрала меня все эти дни, тупым нытьем сводя с ума, наконец-то исчезает без следа, оставляя только приятное, ледяное онемение. Прикрываю глаза, пока Док распарывает труды Зайцевой, промывает рану нормальными растворами и заново сшивает мое мясо тонким хирургическим шелком. В голове бьется только одна мысль. Кирилл. Подвал. Кровь за кровь.
Когда я выхожу из дома, на улице уже глубокая, глухая ночь. Ветер стих, только мороз кусает щеки. Я переоделся. На мне всё черное. Плечо зашито наглухо, Док накидал мне мощных колес, так что я чувствую себя почти неуязвимым. Иду по хрустящему снегу к гостевому домику, спрятанному за высокими елями в глубине участка. Скала стоит у крыльца, смолит сигарету. Увидев меня, тут же бросает бычок в урну и вытягивается по струнке.
— Как она?
— Сидит тихо. Проводил её наверх. Слышал, ревела белугой пару часов назад. Сейчас затихла.
— Открой.
Демид прикладывает магнитную карточку к считывателю. Мощный электронный замок послушно щелкает. Захожу внутрь, поднимаюсь на второй этаж. Дверь в её комнату приоткрыта. Толкаю створку и застываю на пороге. Зайцева сидит на полу, прислонившись спиной к основанию кровати. Сумка валяется рядом, даже не раскрытая. Пуховик она скинула, сидит в своей дурацкой кофте, крепко обхватив колени руками. Глаза красные, стеклянные, опухшие от слез, нос как переспелая слива. Увидела меня и тут же сжалась в комок, вжалась в дерево кровати. Затравленный, забитый до полусмерти зверек.
Прохожу в комнату. Тяжело, не спеша. Опускаюсь на корточки прямо перед ней. Она пытается отодвинуться, но дальше некуда, за спиной тупик. Беру её за подбородок, заставляя поднять на меня заплаканные глаза.
— Прекращай сопли жевать, Зайцева. Я не люблю сырость в своем доме. Ты жива, находишься в тепле. Тебя никто не бьет и не пускает по кругу. Чего ты ревешь, как на собственных поминках?
— Ты... Ты забрал меня из моей жизни... — всхлипывает она, безуспешно пытаясь отвести взгляд от моего лица.
— Твоя старая жизнь закончилась. Сдохла в той ебучей хрущевке. Прими это как железобетонный факт и адаптируйся, пока я добрый.
Отпускаю её лицо и встаю во весь рост, нависая над ней черной, непреодолимой скалой.
— А теперь слушай правила моего дома, Малая. Повторять не буду, я не сраный попугай. Первое: за периметр забора без меня или Демида ни шагу. Поймает охрана у ворот — прострелят обе коленные чашечки, я приказ уже отдал. Второе: всё, что ты будешь видеть в моей клинике, всё, что слышишь в этом доме ты забываешь ровно в ту гребаную секунду, как выходишь за порог. Ты немая, глухая рыбёшка. Третье: ты лечишь тех, на кого я укажу пальцем. Хоть серийного маньяка, хоть черта лысого. Без тупых вопросов, без бабских истерик и моральных терзаний. Усекла?
Она судорожно кивает, размазывая слезы тыльной стороной ладони по щекам.
— Поняла... А как же... мама? Папа? Подруги? Они же с ума сойдут! Мой телефон...
— Не беги впереди паровоза. Телефон я тебе куплю, и симку новую тоже. Позже.
— Когда позже? — пищит она жалобно.
— Когда порешаю все свои кровавые дела. Как только город утихнет получишь связь. Будешь звонить своим предкам раз в неделю. Строго по расписанию. На громкой связи, в моем личном присутствии. И будешь бодрым, веселым голосом пиздеть им, как у тебя всё охуенно, какая у тебя крутая новая работа и как ты счастлива. Шаг влево в разговоре, один писк или намек на помощь и связь обрывается навсегда. И для тебя, и для них. Поняла?
Она сглатывает так громко, что я слышу.
— Да.
— Отлично. А теперь слушай дальше. Завтра чтоб была готова к восьми утра.
— Куда готова? — хлопает ресницами.
— Мы едем в клинику. Я познакомлю тебя с Доком. Там выберешь себе подходящую форму и приступишь к работе. Хватит на жопе ровно сидеть, пора отрабатывать свое содержание.
— Ты чудовище, — шепчет она одними губами, глядя на меня снизу вверх.
— Я предупреждал, Зайцева. Я зверь. А звери в сказках не добрую роль занимают. Не надумывай себе.
Разворачиваюсь, чтобы уйти и оставить её переваривать этот пиздец.
— Постой... — вдруг тихо, дрожащим голосом говорит она мне в спину.
— Что?
Кусает дрожащую губу, её взгляд зашуганно мечется по моему спокойному лицу, по черной водолазке.
— Что... что ты сейчас будешь делать?
Смотрю в эти чистые, невинные голубые глаза. Она даже близко не представляет, в какое кровавое дерьмо окунулась. И я не собираюсь её беречь от этой правды. Пусть знает, с кем живет. Пусть боится до усрачки.
— Пойду спущу шкуру с ублюдка, который меня продал, — говорю я будничным тоном. — В буквальном смысле, Зайцева. Буду снимать заживо, полосками.
Она задыхается от немого ужаса, прижимая обе ладони ко рту, чтобы не закричать.
— Спи, Малая. Набирайся сил. Завтра у тебя первый рабочий день в аду.
Выхожу из комнаты и захлопываю за собой тяжелую дубовую дверь. Щелк. Электронный замок наглухо блокирует выход, отрезая её от всего мира. Теперь она полностью моя. И телом, и душой, и страхом.