5.
— Пиздец, — цежу я, глядя на то, во что превратилось моё пальто.
Кашемир, за который я отвалил в Милане столько, сколько эта халупа не стоит вместе со всеми её тараканами, теперь похож на жеваную тряпку бомжа. Село размера на два, рукава гармошкой. Рубашка не лучше — розоватые разводы на воротнике, будто я свинью резал и забыл переодеться.
— Я... я старалась, — пищит Зайцева из угла, вжимая голову в плечи. — Порошка не было, я мылом хозяйственным...
— Хозяйственным, блять, — перебиваю я, с трудом натягивая этот кусок дерьма на плечи. — Молодец. Хвалю. Теперь я выгляжу как раз так, чтобы менты меня за своего приняли — за опущенного.
Ткань тянет в подмышках, давит на рану. Я скриплю зубами, но молчу. Выбора нет. Не в трениках же с пузырями на коленях мне по Москве рассекать. Лучше уж выглядеть как побитый жизнью коммерс, чем как обсос с вокзала. Я засовываю «Глок» за пояс, прикрывая его полой куцего пальто. Ботинки хоть почистила, и на том спасибо.
Смотрю на неё. Стоит, мнется. Пуховик какой-то допотопный, шапка с помпоном, очки эти ублюдские.
— Чего встала? — рявкаю я. — Сумку взяла?
— Да... Документы, немного вещей...
— Трусы взяла и ладно. Мы не на курорт едем. Шевелись, Зайцева, время — деньги, а я и так уже в минусе.
Мы выходим в подъезд. Вонь жареного лука и сырости бьет в нос. Я иду первым, рука на стволе. Мало ли какая гнида тут ошивается. Спускаемся на первый. Дверь бабы Нюры, которую я вынес, когда подыхал. Замок висит на соплях, косяк треснул. Халтура.
Я торможу.
— Стой здесь, — кидаю Зайцевой.
Подхожу к двери и долблю кулаком. Не вежливо, а так, чтобы штукатурка посыпалась. Шорох.
— Кто там? — голос старухи дрожит, как осиновый лист.
— Свои, мать. Открывай, пока я снова её не вынес.
Щелчок. Дверь приоткрывается на цепочку. Бабка видит меня — побритого, в пальто, и бледнеет. Узнала, старая перечница.
— Ох, батюшки... — шепчет. — Ты...
— Я, — обрубаю. — Открывай.
Она, трясясь, скидывает цепочку. Я не захожу, просто лезу в карман. Достаю котлету бабок, что были в крови. Пятна засохли, купюры жесткие, хрустят мерзко. Там тысяч пятьсот, не меньше. Для этой карги это бюджет до гробовой доски и ещё на памятник останется. Беру её сухую лапу и с силой впечатываю туда деньги.
— Держи, — цежу сквозь зубы. — Это за дверь. И за моральный ущерб.
Она таращится на бабло, потом на меня. Рот разевает, как рыба на льду.
— Сынок, это ж... это ж целое состояние...
— Это цена твоей памяти, бабка. Слушай сюда и запоминай, потому что повторять я не буду. Ты меня не видела. Ты не знаешь, кто я. А Есения уехала на практику. Далеко и надолго. Если кто спросит: мент, бандит, сосед-алкаш — ты ничего не видела, ничего не слышала. Глухая, слепая, немая. Усекла?
Она кивает так, что голова сейчас отвалится, купюры к груди прижимает.
— Поняла, касатик, поняла... Могила.
— Смотри мне. Узнаю, что рот открыла вернусь. И тогда деньгами не отделаешься.
Я отворачиваюсь. Бабка тут же захлопывает дверь, слышу, как она там всеми замками щелкает, баррикадируется. Поворачиваюсь к Зайцевой. Она стоит, глаза как блюдца.
— Зачем ты... столько дал ей? — шепчет. — Это же огромные деньги...
— Чтобы спала спокойно. И чтобы языком не мела. В моём мире, Малая, молчание это самый дорогой товар. А скупой платит дважды. Я предпочитаю платить один раз, но так, чтобы дошло до печенок. Идём, — киваю на выход.
Улица встречает ледяным ветром. Ноябрь в Москве это жопа. Серое небо, под ногами каша из снега и реагентов. Грязь, слякоть, безнадега. Я вдыхаю этот смрад полной грудью. Свобода, мать её. Живой. На ногах. И злой, как собака. Идём к метро. Я сканирую периметр. Тачки, прохожие — всё чисто. Хвоста вроде нет. Белов, гнида, небось уже шампанское глушит, празднует мою кончину. Мои шакалы, уверен, уже делят шкуру. Ну-ну. Сюрприз будет, суки.
Нам нужна связь. Торможу у первого ларька с шаурмой и телефонами.
— Стой здесь. Зенки протри и смотри по сторонам.
Захожу внутрь. За прилавком какой-то джигит скучает.
— Телефон нужен. Кирпич кнопочный. И симка левая, без паспорта.
Парень косится на меня. Видок у меня тот ещё, но бабло решает.
— Пять штук, брат.
Охуел. Цена этому дерьму три сотни в базарный день. Но спорить времени нет. Кидаю пятитысячную на прилавок. Через минуту выхожу с дешевой «Нокией». Вставляю симку, батарею. Пальцы на холоде дубеют, плечо ноет, но я справляюсь. Набираю номер. Эти цифры я во сне наберу. Святоша. Гудок. Второй.
— Да? — голос Влада напряженный, сухой. Как на похоронах.
— Святоша, грехи отпускаешь сегодня?
Тишина. Мертвая. Слышу, как он дышать перестал.
— Демьян? Ты живой, сука...
— Не дождетесь. Хер вам, а не мои поминки.
— Блять... — выдыхает. — Мы тебя уже списали. Где ты?
— Не важно. Слушай сюда. Я пустой. Без колес, без охраны, в рванье. Мне нужен транспорт, а лучше забрать меня.
— Говори адрес.
Я оглядываюсь. Вижу вывеску кафе через дорогу. «У Ашота». Название пиздец, конечно, но выбирать не приходится.
— Метро «Орехово». Кафе «У Ашота». Через двадцать минут жду тебя. Приезжай сам. Увижу хвост исчезну, и хер вы меня потом найдете.
— Понял. Лечу.
Сбрасываю. Вынимаю батарею. Береженого бог бережет, а небереженого конвой стережет.
— Пошли, — киваю Зайцевой. — Пожрём. Кишки в марш играют.
Кафе «У Ашота» дыра дырой. Пластиковые столы, липкие от жира, воняет пережаренным маслом и дешевым куревом. Из колонок какой-то блатняк наваливает. Контингент соответствующий — пара синяков в углу. Падаем за дальний столик, спиной к стене. Это рефлекс. Я должен видеть вход. Подплывает официантка — баба с лицом, будто она всю жизнь лимоны жрала.
— Чего надо?
— Мясо есть? — спрашиваю.
— Шашлык есть. Свинина, баранина.
— Баранину давай, две порции. Лаваш, зелень. И чайник чая, черный, крепкий.
— А девушке?
Смотрю на Зайцеву. Она сидит, вжалась в куртку, нос красный.
— Кофе... просто кофе, — мямлит.
— И кофе, — киваю.
Официантка сваливает. Я откидываюсь на спинку стула, морщусь. Плечо стреляет. Обезбол, который я с утра закинул, отпускает. Херово. Смотрю на Есению. Она нервно теребит ручку сумки, глаза бегают.
— Расслабь булки. Самое страшное позади.
— Для тебя может быть, — тихо так отвечает. — А для меня всё только начинается.
— Не ной. В шоколаде будешь кататься. Бабки, шмотки, уважуха.
— Мне не нужно это всё... Я учиться хочу.
— Учиться... На кого ты там учишься? Педиатр?
— Да.
— Ну вот и будешь меня лечить. Я тоже в душе ребёнок. Капризный, злой и с пушкой.
Она поднимает глаза. Голубые такие, чистые. В них страх, но и интерес какой-то нездоровый. Стокгольмский синдром, мать его.
— У тебя... есть семья? — спрашивает вдруг.
Вопрос как под дых. Обычно ссут такое спрашивать.
— Есть. Мать и сестра.
— А жена? Девушка?
Я прищуриваюсь. Чего это она? Почву прощупывает?
— Нет у меня жены. И бабы нет. Не приживаются.
— Почему?
— Потому что я зверь, Малая. Со мной сложно. Я жру людей. И тех, кто рядом, тоже пережевываю и выплевываю.
Она глаза опускает.
— А у тебя? Парень есть?
— Нет.
— А был?
— В школе... — краснеет. — Мы просто гуляли. За ручки держались, да и всё.
Я усмехаюсь.
— Чистая, значит? Целка?
Она вспыхивает, как помидор. Шея пятнами пошла.
— Это... это не твоё дело!
— Моё. Теперь всё, что касается твоей тушки моё дело. Мне нужно знать, кого я беру. Проблемы с твоими хахалями мне не уперлись. Если какой-то Ромео начнет под окнами выть я его прикопаю. Так что скажи сразу.
Она губу кусает. Молчит. Значит, девочка совсем нулёвая. Редкость. Обычно к третьему курсу на них уже клейма ставить негде. Меня это... цепляет. Где-то на уровне инстинктов. Чистая. Невинная. Смотрю на её губы. Пухлые, розовые. Думаю, как они будут смотреться не на кружке с кофе, а на моём члене. Стоп. Не время. Сначала дела, потом бабы.
Приносят жратву. Я накидываюсь на мясо, как волк после зимы. Баранина жесткая, жирная, пересоленная, но мне похер. Мне нужен белок. Мне нужна сила, чтобы глотки рвать. Зайцева цедит свой кофе, в окно пялится.
— С универом что? — спрашивает. — Меня же отчислят. Я столько пропустила.
— Не отчислят, — говорю с набитым ртом. — Оформим тебе академ.
— Академ? Но я не хочу! Я год потеряю!
— Зато жизнь не потеряешь, дура.
Глотаю кусок, запиваю чаем.
— Послушай меня, Зайцева. Ты теперь работаешь на меня. Жить будешь у меня, или снимем тебе чего. Диплом тебе этот нахер не нужен. Я тебе нарисую любой диплом, хоть Гарварда, хоть МГУ, если приспичит. Но сейчас ты мне нужна в клинике. Руки у тебя хорошие. Не дрожат, когда надо.
— Я не хочу фиктивный диплом... Я хочу сама.
— "Сама" закончилось, когда ты открыла мне дверь. Привыкай к новым реалиям. Я решаю, что для тебя лучше. Твоё дело кивать и исполнять.
Она хочет возразить, рот открывает, но тут же замолкает. Смотрит в окно. К кафешке подкатывает черный «Гелендваген». Бронированный, тонированный в ноль. Номера 777. Влад. Точен, как швейцарские часы.
— Сиди здесь, — говорю, вытирая жирные руки салфеткой. — И рот не открывай, пока не спросят.
Дверь кафе открывается. Колокольчик звякает. На пороге Святоша. Как всегда с иголочки. Пальто песочного цвета, костюм-тройка, очки в золотой оправе. Выглядит как профессор, который по ошибке зашел в привокзальный сортир. Оглядывается, морщит нос от вони. Видит меня. Лицо у него, обычно каменное, дрогнуло. Идет к нашему столу быстрым шагом. Я встаю.
Обнимаемся. Коротко, по-мужски. Хлопаем друг друга по спинам так, что пыль летит.
— Живой. Сука, живой!
— Не дождешься, Святоша. Я тебя ещё переживу и на могиле спляшу.
Он отстраняется, оглядывает меня с головы до ног. Взгляд цепляется за моё убогое пальто, за пятна на рубашке.
— Видок у тебя, брат... Как будто ты неделю с бомжами на теплотрассе бухал.
— Почти угадал. В хрущевке отлёживался.
Влад качает головой.
— Белов уже празднует. Склад на севере отжали вчера. Твои люди в панике, делят остатки.
— Ничего. Вернём, с процентами. Кишки выпущу каждому, кто дёрнулся. Крысу искали?
— Нашли. Захар землю рыл, искал. Дома ждет тебя сюрприз.
— Супер. Я лично шкуру спущу.
Тут Влад переводит взгляд на Есению. Она сидит, вжалась в стул, чашку двумя руками держит, как спасательный круг. Влад бровь приподнимает. На губах ухмылочка, за которую ему иногда хочется в табло прописать.
— А это кто? — спрашивает, кивая на неё как на мебель.
— Это Есения.
— Симпатичная, — тянет Влад, оценивая её как кобылу на ярмарке. — Но вкус у тебя испортился, Демьян. Раньше ты моделей эскортных предпочитал, а не серых мышек. Или это на тебя ранение так повлияло? Мозги отшибло? Шлюшка-то дешевая, судя по прикиду.
Есения краснеет, глаза опускает. Видно, что ей обидно до слёз.
— Рот закрой, Влад.
Святоша удивленно смотрит на меня.
— Ого. Зацепила? Она что, особенная? Сосёт с огоньком?
Есения вскакивает, кофе расплескивает.
— Я не...
— Сядь! — рявкаю я на неё. Она падает обратно на стул, как подкошенная.
Поворачиваюсь к Владу.
— Эта девка вытащила из меня пулю. В коридоре на полу, с ножом и водкой. И зашила обычной швейной иглой, пока ты жопу в офисе грел. Если бы не она, ты бы сейчас венки выбирал.
Улыбка сползает с лица Влада. Он смотрит на Есению уже по-другому.
— Серьезно? — снимает очки, протирает их платком. — Эта Кнопка? Хирург?
— Студентка третьего курса медицинского. Будущий педиатр, мать твою.
Влад надевает очки обратно.
— Ну здравствуй, доктор Айболит.
Есения молчит, в стол смотрит.
— Она едет с нами, — продолжаю я, не давая ему опомниться. — Оформишь её в мою клинику, ассистентом нашего Дока. Зарплату назначь хорошую. Проживание в моём доме, в крыле для персонала.
Влад хмыкает.
— Ассистентом? Демьян, у нас там и так штат укомплектован.
— Я сказал оформишь. Мне нужны проверенные руки. Она меня видела в таком дерьме, что теперь она либо со мной, либо в могиле. Я выбрал первое.
Влад смеется. Тихо так, интеллигентно, но глаза холодные.
— А она сама-то в курсе? Согласна?
Смотрит на Есению.
— Девушка, вы в курсе, что подписали контракт с дьяволом?
Есения голову поднимает. В глазах слёзы, но голос твердый:
— Меня не спрашивали.
— А я и не спрашиваю, — говорю я, допивая остывший чай. — Я ставлю перед фактом. Ей жизнь дорога.
Влад качает головой.
— Тиран и деспот. Как всегда.
Достает лопатник, вынимает пятитысячную. Брезгливо, двумя пальцами, кидает её на жирную скатерть.
— Пошли отсюда. Здесь воняет нищетой. И у меня костюм провоняет этим говном.
— Поехали.
Выходим на улицу. У тротуара стоит черный монстр. Водила выскакивает, дверь открывает. Тепло. Запах дорогой кожи и парфюма Влада. Пропускаю Есению вперед. Она залезает в салон, сумку к себе прижимает. Сажусь рядом. Влад вперед. Тачка трогается плавно, как яхта. Есения в окно смотрит. На свою хрущевку, которая проплывает мимо. На ларьки, на серые улицы. Понимает, дура, что старая жизнь кончилась. Что Есения Зайцева, студентка, умерла в бабкиной квартире. Теперь она собственность Стаи.
Кладу руку ей на колено. Она вздрагивает, пытается отодвинуться, но я сжимаю пальцы крепче.
— Не дрейфь, Зайцева, — говорю ей на ухо. — В аду теплее, чем на улице.
Влад смотрит на нас в зеркало и усмехается.
— Добро пожаловать в Стаю, Айболит. Надеюсь, у тебя крепкие нервы. Они тебе понадобятся, с таким-то пациентом.
Я откидываюсь на подголовник и закрываю глаза. Я возвращаюсь. И кто-то сегодня очень сильно пожалеет, что не добил меня в том ангаре.