4.
Утро начинается не с адской боли, а с онемевшей шеи. Разлепляю зенки и пару секунд пялюсь в потолок. Желтое уебанское пятно от старой протечки над головой стало уже привычным, как родное. Втягиваю носом воздух — тянет вековой пылью, какой-то девчачьей ванилью и медикаментами. Плечо ноет, но это тупая, фоновая боль. Свинец из моего мяса вытащили, заражения нет, гноем не разит. Организм жестко берет свое. Я жив, и с каждым ебаным часом в мое тело возвращается былая дурь.
Поворачиваю башку. Зайцева дрыхнет в старом, продавленном кресле у окна. Свернулась в какую-то неестественную позу, как эмбрион, подтянув колени к самому подбородку и укрывшись тонким куцым пледом. Смотрю на нее и вдруг до меня допирает: она так спит уже второй день. Не на своем мягком матрасе, а скрючившись на этих скрипучих пружинах, уступая мне, чужому мужику с пушкой, свое единственное нормальное спальное место.
Свет из окна падает прямо на её лицо. Прищуриваюсь, разглядывая девчонку так, словно зрение только что прорезалось. До этого момента она была для меня просто полезной функцией. Куском мяса, который умеет держать в трясущихся руках иголку и варить съедобную кашу. Но сейчас, когда пелена лихорадки и боли спала, я оцениваю её чисто по-мужски. А Зайцева, сука, очень даже ничего. Длинные натуральные блондинистые волосы разметались по затертому подлокотнику. Без этих своих дурацких очков она вообще не выглядит как унылая заучка. Лицо чистое, кожа бледная, прозрачная, аж венки видно. Ресницы длиннющие, бросают тени на скулы. Губы пухлые, чуть приоткрыты во сне, так и просят, чтобы их заткнули чем-то. Скольжу взглядом ниже. Мелкая, да. Низкая. Худая, хули там, студентка на стипендии. Но под тонкой тканью пижамы четко угадывается нормальная, сочная женская фигура. Сиськи не нулевого размера, упругие, торчат как надо, жопа на месте, бедра крутые. Не костлявая вешалка с подиума, о которую синяки набьешь, а нормальная, здоровая девка. Готовит, кстати, заебись. Мясо вчера прожарила чётко, с кровью. Лечит тоже вроде нормально, я до сих пор не сдох, швы не расползлись и не гноятся. Удобная. Полезная. И красивая, блядь.
Она вдруг морщится во сне, дергает ногой и распахивает глаза. Несколько секунд бессмысленно пялится в стену, потом резко переводит взгляд на меня. Её голубые шары тут же расширяются от испуга — привычная реакция на мою рожу.
— Доброе утро, — хриплю, садясь на кровати. Эта фраза есть в моем словаре?
Торопливо нащупывает свои окуляры на подоконнике, нацепляет на нос.
— Доброе... Вам лучше?
— Жить буду. Вставай. Мне в толчок и умыться надо.
Спускаю босые ноги на пол. Башка почти не кружится. Встаю, морщась от того, как натягивается зашитая кожа на плече. Заваливаюсь в ванную, врубаю свет. Смотрю в зеркало над раковиной и тихо матерюсь сквозь зубы. Из мутного стекла на меня пялится заросший, помятый урка. На щеках и подбородке густая темная щетина, волосы торчат в разные стороны, как у чучела. Выгляжу как конченый бомж, которого только что вытащили из теплотрассы и отпиздили. Ненавижу быть грязным. Ненавижу выглядеть как кусок дерьма. Это явный признак слабости, потери контроля над ситуацией.
— Зайцева! — рявкаю на всю хату.
Материализуется в дверях ванной через секунду, испуганно моргая своими хлопалками.
— Что?
— Бритва есть?
Мнется, переступая с ноги на ногу.
— Ну... да. Моя.
— Неси. И пену, или что там у тебя для этого есть.
Исчезает и тут же возвращается с куском обычного детского мыла и... розовым пластиковым станком. Пялюсь на это убожество в её руках. Розовая бабская бритва. Наверное, еще и с запахом какой-нибудь ебучей клубники.
— Серьезно?
— У меня нет мужских станков, — огрызается, краснея. — Повторяюсь: я живу одна.
— Ладно. Давай сюда это недоразумение.
Беру станок левой рукой, пытаюсь намылить рожу, но левой граблей делать это пиздец как неудобно. Координация ни к черту, рука не слушается. Чуть не втыкаю розовую пластмассу себе прямо в щеку.
— Сука, — со злостью швыряю станок в раковину. Звон разносится по ванной. — Иди сюда.
Есения вздрагивает всем телом.
— Зачем?
— Брить меня будешь. Правая рука не поднимается, а левой я себе кадык вырежу нахуй. Давай. Намыливай.
Сажусь на край чугунной ванны, широко расставив ноги в этих ублюдских синих трениках с пузырями. Подходит. Ближе. Еще шажок. Встает прямо между моих раздвинутых колен, берет кусок мыла и начинает растирать его в своих ладонях. Её пальцы касаются моего лица. Кожа у нее холодная, а у меня кровь кипит под кожей. Наносит мыльную пену на мои щеки, подбородок, шею. Движения осторожные, невесомые, будто сапера на минном поле. Берет эту дурацкую розовую бритву.
— Наклоните голову назад, — шепчет.
Откидываю башку, подставляя ей беззащитное горло. Лезвие холодит кадык. Смотрю на неё снизу вверх. Её лицо в пятнадцати сантиметрах от моего. Чувствую её дыхание — прерывистое, теплое, сбивающееся. Вижу, как дрожат её длинные ресницы за стеклами очков. В голубых глазах плещется неприкрытая паника.
— Одно неверное движение, Малая, и ты перережешь мне сонную артерию. Кровища будет хлестать до самого потолка. Идеальный шанс избавиться от меня раз и навсегда.
Замирает. Лезвие останавливается прямо на моей шее. Вижу, как она судорожно сглатывает. Как в её светлой башке проносится эта мысль. Она ведь медик, мать её. Она точно знает, куда и под каким углом нужно нажать, чтобы я истек кровью за пару минут и сдох прямо в этой ванне.
— Я врач, — с нажимом произносит она, и её голос предательски дрожит. — Я лечу людей. А не убиваю.
— Я не человек, Зайцева. Я зверь. Забыла?
— Для меня сейчас вы пациент, — стискивает челюсти и уверенно проводит бритвой по моей шее.
Скрежет лезвия по жесткой щетине отдается в ушах. Она бреет меня аккуратно, выверяя каждый ебаный миллиметр. Розовая дешевая пластмасса соскребает пену вперемешку с волосами. Она дышит мне прямо в губы. От нее пахнет сном, какой-то девчачьей ванилью и шампунем. Ловлю себя на мысли, что мне охуенно нравится её близость. Нравится, как она сосредоточенно морщит носик. Нравится эта дикая, опасная игра с лезвием у моего горла. Смывает остатки мыла мокрым полотенцем.
— Всё, — отступает на шаг, словно обжегшись о мою шкуру.
Провожу здоровой рукой по гладкому подбородку. Заебись. Я снова похож на нормального мужика, а не на кусок дерьма с помойки.
— Не убила, — усмехаюсь. — Молодец. Прошла тест на профпригодность.
Выходим на кухню. Она ставит чайник на плиту. Я сажусь за стол, закуриваю сигарету у приоткрытой форточки. Дым тяжело заполняет легкие, прочищая мозги. Начинаю просчитывать варианты. Я торчу здесь уже несколько дней. Белов, гнида, наверняка считает меня мертвым и уже делит мой кусок пирога. Стая без вожака сейчас либо затаилась по норам, либо начала грызть друг другу глотки за власть. Мне нужно возвращаться. Пора заканчивать этот блядский курорт в хрущевке.
Тишину квартиры резко разрывает грохот. Кто-то со всей дури хуярит кулаками и ногами в деревянную входную дверь. Мы оба замираем, как вкопанные. Есения от неожиданности роняет чашку в раковину. Звон бьющегося фарфора бьет по ушам.
— Зайцева! — пронзительный бабский голос доносится из подъезда. — Еся, твою мать! Ты там сдохла, что ли?! Открывай!
Реагирую на чистых инстинктах. Бросаю недокуренную сигарету в раковину, в три широких шага оказываюсь в комнате, хватаю с тумбочки «Глок» и вылетаю обратно в коридор, передергивая затвор. Есения стоит столбом, побелев от ужаса так, что аж сливается с обоями.
— Кто это, блять? — шиплю, впечатывая её спиной в стену прямо рядом с входной дверью. Дуло пистолета жестко упирается ей под ребра.
— К-Кристина... — заикается, губы трясутся. — Моя подруга...
Бам! Бам!
— Зайцева, я сейчас эту фанеру вынесу! — орет девка за дверью. — Твои предки мне уже все уши прожужжали! Названивают каждый час, дозвониться не могут! У тебя телефон отключен! Где ты?!
Смотрю в голубые, полные животной паники глаза Есении. Менты это полбеды, с ними я решу. Но обеспокоенные родители, которые поднимут на уши все инстанции из-за пропавшей дочурки это настоящий, неконтролируемый пиздец. Это розыск, заявления, полиция, ориентировки с её фотками. Мне этот лишний шум сейчас нужен меньше всего на свете. Наклоняюсь к самому её уху. Мои губы касаются её светлых волос.
— Слушай меня внимательно, — шепчу, вдавливая холодный ствол глубже ей в бок. — Ты сейчас ей ответишь, через дверь. Открывать даже не вздумай.
— Ч-что мне сказать?..
— Скажи, что симка сломалась нахуй. Телефон сдох. А у тебя... — мозг быстро перебирает варианты. Что отпугнет тупую малолетку лучше всего? Грязь и зараза. — Скажи, что у тебя жесткий ротавирус. Что ты блюешь и дрищешь дальше, чем видишь. Пусть передаст твоим предкам, что ты жива, просто жестко болеешь, и позвонишь позже с чужого номера. Поняла?
Судорожно кивает.
— Если ты скажешь хоть одно лишнее слово, или попросишь о помощи — я прострелю эту дверь насквозь. И твоя подружка ляжет прямо на этом коврике с пулей в тупой башке. Я понятно объясняю?
— Да... — всхлипывает.
— Говори.
Набирает в грудь побольше воздуха.
— Крис! — кричит надтреснутым, больным голосом. — Крис, я тут!
Стук мгновенно прекращается.
— Еся! Слава богу! Ты чего не открываешь? Я тут мерзну как собака! Твоя мать меня скоро сожрет через трубку, ты куда пропала?!
— Крис, не входи! — Зайцева отыгрывает панику просто идеально, потому что паника у неё самая что ни на есть настоящая. — Не надо! Я... я заболела!
— Чем? Простуда? Да мне пофиг, открывай давай!
— Нет! У меня ротавирус! — орет Зайцева, и я мысленно аплодирую стоя. — Жесткий! Меня... — замолчала она, и повернула голову в мою сторону. Только попробуй, блядь, лишнее слово сказать. — Полощет со всех сторон, я с унитаза не слезаю третий день! Я заразная, Крис.
За дверью повисает глухая тишина. Потом раздается брезгливый, скривленный голос подружки:
— Фу. Серьезно?
— Да!
— А с мобилой что за ерунда? Предки в истерике бьются!
— Я его... я его уронила в раковину, когда тошнило! — импровизирует на ходу. Молодец, котелок варит. — Симка сломалась, телефон не включается вообще! Крис, пожалуйста, позвони моей маме! Скажи, что я жива, просто отравилась сильно. Скажи, что всё хорошо, я отлежусь и сама им наберу через пару дней, когда новый телефон куплю!
— Жесть... — тянет Кристина. — Ладно, скажу. Тебе таблетки купить? Смекту там, или что вы, медики, жрете в таких случаях?
— У меня всё есть. Спасибо. Уходи, Крис, я больше стоять не могу, мне опять плохо...
— Поняла, поняла, сваливаю! Выздоравливай там, засранка!
Раздаются удаляющиеся, торопливые шаги вниз по лестнице. Громко хлопает металлическая дверь подъезда. Есения медленно сползает по обоям на корточки, закрывая лицо руками. Её колотит крупной дрожью. Опускаю пистолет и ставлю на предохранитель.
— Отлично сыграно, — бросаю, глядя на неё сверху вниз. — Второй Оскар в студию.
Поднимает на меня полные слез, затравленные глаза.
— Они не отстанут, — шепчет. — Если я не позвоню родителям завтра, они приедут сюда. Отец приедет из деревни. Они поднимут полицию на уши.
Я и сам это прекрасно понимаю. Внешний мир начал слишком громко стучаться в эти фанерные двери. Квартира бабки-соседки с выбитым замком, любопытная подруга, кипишные родители. Мое время в этом укрытии вышло.
— Вставай, — командую, отворачиваясь от неё и направляясь в комнату.
Забираю свои окровавленные часы с тумбочки, защелкиваю браслет на левом запястье. Пистолет сую за пояс дурацких синих треников. Беру из угла свои грязные уличные ботинки и начинаю натягивать их, глухо рыча от стреляющей боли в плече.
Есения стоит в дверях комнаты и непонимающе таращится на меня.
— Вы... вы уходите? — в её голосе звучит робкая, дрожащая надежда.
Зашнуровываю ботинок, распрямляюсь и смотрю на неё долгим, тяжелым взглядом, от которого мужики обычно глаза прячут.
— Мы уходим.
Надежда в её голубых глазах тут же гаснет, сменяясь чистым, первобытным ужасом.
— Ч-что?
— Собирай вещи, Зайцева. Документы, трусы, зубную щетку. Много барахла не бери. У тебя десять минут на сборы.
Пятится назад в коридор, отчаянно мотая головой.
— Нет. Нет! Я никуда с вами не поеду!
— Поедешь как миленькая.
— У меня здесь дом и учеба! И живу я в бабушкиной квартира! Я не могу просто так исчезнуть! Куда вы меня тащите?! Я вас спасла! Вы обещали, что уйдете!
— Я обещал, что свалю. Я не обещал, что оставлю тебя здесь одну, — делаю широкий шаг к ней, сокращая дистанцию.
Упирается спиной в косяк двери, бежать некуда.
— Отпустите меня... Я никому не скажу. Клянусь!
Усмехаюсь, нависая над ней всей своей тушей.
— Клятвами в моем мире подтираются в сортире. Ты видела мое лицо. Ты знаешь, кто я такой. Ты видела, что в меня стреляли. Ты знаешь, где я отлеживался. А самое главное, блядь — тебя видели рядом со мной. Если Белов или кто-то из моих врагов вычислят эту хату, они придут сюда. И они не будут с тобой задушевно разговаривать, Малая. Они привяжут тебя к стулу, вырвут тебе ногти плоскогубцами, чтобы узнать, куда я съебался, а потом пустят тебя по кругу всей своей бригадой и перережут горло. А заодно и твоей бабе Нюре снизу.
Судорожно глотает воздух. Слезы катятся по её бледным щекам, оставляя мокрые дорожки.
— Вы... вы меня пугаете...
— Я говорю тебе голые факты.
Протягиваю левую руку и грубо беру её за подбородок, заставляя смотреть мне прямо в глаза.
— У меня есть своя клиника, Зайцева. Частная и подпольная. Там лечатся только мои люди. Те, кто пашет на Стаю. Парни с пулевыми, ножевыми, сложными переломами. В обычные больницы нам путь заказан. Мне всегда нужны хорошие руки с крепкими нервами. Ты поедешь туда, и будешь работать медсестрой. Зарплата будет такая, что твои предки в своей деревне до конца жизни горбатиться не будут. Практики получишь больше, чем в своем сраном универе за пять лет зубрежки.
— Я не хочу лечить бандитов! — выплевывает она мне в лицо, пытаясь вырваться из захвата.
Мои пальцы сжимаются на её челюсти жестче.
— А я, блядь, не спрашиваю, чего ты там хочешь. Я ставлю тебя перед фактом. Я не оставляю живых свидетелей за своей спиной. Выбор у тебя предельно простой, Малая. Либо ты собираешь сумку и едешь со мной в новую сытую жизнь. Либо ты получаешь пулю в лобешник прямо здесь и сейчас. И баба Нюра на первом этаже получает вторую, просто потому что живет слишком близко к моим ебучим проблемам.
Замирает. Перестает вырываться. Она видит в моих глазах, что я нихуя не шучу. Я убью её, если придется. Рука не дрогнет. Моя жизнь и Стая стоят в тысячи раз дороже, чем жизнь одной третьекурсницы. Закрывает глаза, по её лицу течет глухое отчаянное бессилие. Она сдается.
— Хорошо я... я соберу вещи, — шепчет одними посиневшими губами.
Отпускаю её подбородок.
— Вот и умница, — отступаю на шаг. — И еще одно, Зайцева.
Открывает заплаканные глаза.
— Давай уже на «ты». Выкай своим профессорам в универе. Ты зашила мое мясо и кое-как спасла мне жизнь. Мы перешли ту грань, где нужны ебучие формальности.
Разворачиваюсь и иду в коридор.
— Десять минут, Есения. Время пошло!
Слышу, как в комнате судорожно хлопают дверцы старого шкафа. Студентка-медик сдохла сегодня в этой хрущевке. Родилась личная медсестра Зверя. И это только начало.