Глава 68
Когда сознание, наконец, вернулось ко мне, я уже смирился с простой, но страшной истиной — я все еще жив. Казалось, прошло несколько жизней, целые эпохи, пока я корчился и страдал в опаловом пламени, но в нем не существовало летоисчисления. Время не имело власти в этом живом проклятии. Там, где я находился, лишь физическая боль терзала заживо горящее тело и неутолимая жажда иссушала губы и горло до трещин.
Иногда я пытался кричать; иногда на меня накрывал страх, что мы ошибались, и ад существует, что мне суждено вечность страдать в огне. В другие мгновения я осознавал происходящее. Понимал, что Периш обдурил меня — сделал бессмертным, когда должен был удалить несуществующие импланты.
Но мысли не держались в голове — каждая выжигалась белыми всполохами, пока кожа тлела на моем теле. Лишь изредка я успевал ухватиться за осознание, что все еще жив, — и тут же новый всплеск боли, крик, застрявший где-то в бездонной пропасти, срывал остатки сознания и швырял меня обратно в безжалостное, завораживающее пламя.
Он никогда не говорил, что это больно. Не предупреждал, что это ощущается так, словно тебя жарят голым над жерлом извергающегося вулкана под дисками сотен солнц. Что ты остаешься беспомощным, запертым в собственном сознании, обреченным терпеть набегающие волны агонии. Хотелось бы, чтобы он рассказал... но, наверное, это ничего бы не изменило.
Да, только когда сознание окончательно вернулось, а сердце отчетливо отбивало устойчивый ритм, я по-настоящему принял... что я не просто жив...
Илиш Деккер стал бессмертным.
Перед глазами вспыхнуло черное с красным отливом. Когда алый разгорелся ярче, я зажмурился и крепко сжал веки.
Первый звук — приглушенный вздох — заставил меня вздрогнуть от растерянности. А потом — прикосновение: чья-то ладонь легла мне на руку. Другая коснулась щеки. Поначалу холодная, как мрамор, но вскоре она потеплела, и пальцы начали мягко, осторожно гладить кожу, будто успокаивая.
— Открой глаза, — прошептал голос.
Голос, который я слышал еще до того, как родился. Я узнал его. И когда плотная пелена спала с разума, когда воспоминания смертной жизни проступили яснее, возник вопрос, почему в этом голосе звучит нежность?
Я медленно открыл глаза — мутный, тусклый свет окутал все вокруг. Несколько раз моргнул, пытаясь сфокусироваться, и понял, что нахожусь в своей спальне. Жалюзи опущены, но солнце все равно пробивалось сквозь узкие щели и отбрасывало полосы света на тепло-бежевые стены, касалось высокого зеркала у шкафа.
Затем краем глаза я заметил движение. Повернул голову, все еще привыкая к свету, и увидел короля Силаса, сидевшего по-турецки возле моего накрытого одеялом тела. Он смотрел на меня, его ладонь лежала на моей щеке.
— С возвращением, Илиш, — прошептал он. Пальцы медленно скользнули вдоль скулы, затем вплелись в волосы. Казалось, он хотел сказать еще что-то — губы шевельнулись, слова уже выстраивались в уме, — но голоса не последовало. Силас просто смотрел на меня с выражением, которого я не смог понять.
Не отрывая взгляд от его лица, я медленно приподнялся. Постепенно во мне начали просыпаться первые отблески эмоций.
Нет... не только эмоций. Воспоминания, которые я на самом деле и не забывал, вышли на поверхность, сметая остатки оцепенения.
Я вспомнил, как сунул дуло пистолета себе в рот. Как спустил курок. После нескольких неудачных попыток самоубийства я наконец решился закончить все самым безошибочным способом.
И вот я здесь. После всего, что совершил. После того, как жестоко наказал братьев и сестру за предательство. После того, как убил человека, отнявшего у меня Финна. После того, как...
...после того, как избивал Силаса.
Бесчеловечно избивал человека, чья тень нависала над большинством моих кошмаров, источник бесконечного списка психологических травм, которые теперь навеки останутся со мной.
Но на этот раз... он был невиновен.
И он никогда не простит мне этого.
Нахлынуло чувство обреченности. Я — бессмертный, не могу умереть, не могу воссоединиться с Финном. Я застрял в этой ужасной вечности, где буду раз за разом повторять свои ошибки, рядом с королем, который будет терзать меня еще сильнее — за то, что я с ним сделал.
Эта мысль сокрушила меня, буквально раздавила физически. Я был так близок к покою, к встрече с Финном... и теперь вынужден остаться.
Без пощады. Без выхода.
Я сорвался в рыдания. Отчаяние сдавило грудь, и я заплакал.
— О, Илиш... — с придыханием воскликнул Силас. — Не плачь. Милый, не плачь, пожалуйста. — На последних словах голос его дрогнул, и я почувствовал, как его руки обвили меня. — Чш-ш... тише, любимый. Все хорошо.
Я был слишком крупным для его объятий, но он все равно пытался. Силас забрался ко мне на бедра, обхватил меня за плечи и прижал к себе. Боль и тоска лишили меня воли и желания сопротивляться, и он начал укачивать меня, будто ребенка.
— Я не смогу вырваться, — выдохнул я, горло сдавило. — Не смогу... сбежать от этого.
— Ш-ш-ш, Илиш, успокойся, — шептал Силас. — Пожалуйста... просто сделай вдох. Глубокий вдох.
— Нет! — закричал я, оттолкнул его и попытался подняться с кровати. — Хватит! Прекрати этот фарс! Я знаю, что сделал с тобой! Знаю, что сотворил с братьями, с сестрой, с Джулианом! Ты просто ждешь момента, чтобы отомстить!
Силас потянулся ко мне, когда я опустил ноги на пол. Я не понял, зачем, пока не попытался опереться на них — и рухнул.
— Илиш! Успокойся! — крикнул Силас. Он спрыгнул с кровати, помог мне подняться, и я снова тяжело осел на край матраса. — Пожалуйста, любимый, прошу, успокойся.
— Это всего лишь маска, — прохрипел я. Сердце бешено колотилось, я чувствовал, как оно ударяет о ребра. — Проклятая маска, пока тебя не захлестнет очередной приступ, и ты снова не отправишь меня гореть заживо. Нет выхода! Мне не уйти из этой гребаной жизни! Блядь, теперь мне никуда не деться от тебя! — я хватал воздух, как рыба, выброшенная на берег. — Я застрял здесь... блядь... блядь... что ты теперь сделаешь со мной? Опять вживишь импланты? Сделаешь своим рабом до скончания веков? Боже, блядь, я же теперь бессмертный, тебя ничто не остановит. Нет... нет...
Силас схватил меня за подбородок и буквально заткнул мою паническую речь своими губами.
Я оцепенел от шока. Слова, мчавшиеся на полной скорости к языку, застопорились, наталкиваясь друг на друга. Меня будто парализовало, только глаза широко распахнулись и метались, не веря в происходящее. Силас целовал меня глубоко, но мягко.
Я не отшатнулся, но, как ни странно, почувствовал, что напряжение, сковывавшее тело, начало таять.
Оторвавшись от моих губ, Силас медленно открыл глаза.
— Вот так... — прошептал он. Его ладонь легла мне на шею, пальцы скользнули по затылку, и он снова притянул меня к себе.
В этот раз я ответил на поцелуй, и хотя дыхание по-прежнему сбивалось, внутри будто разливалась ровная гладь спокойствия.
Что происходит? Что он делает со мной?
Силас вновь отстранился, и наши взгляды встретились. Я смотрел на него с растерянным, почти отчаянным непониманием. Паника, смятение, неверие сплелись в узел, и я не знал, плакать мне или свихнуться окончательно.
— Твое сердце бьется спокойнее, — сказал он, положив ладонь мне на грудь. — По крайней мере теперь... теперь у нас есть все время мира, чтобы исправить то, что я сделал с тобой.
Что он сделал со мной?..
Я продолжал смотреть на него, все еще ошеломленный, не в силах выговорить ни слова.
— Илиш, послушай меня, — произнес он тем же приглушенным, усталым голосом. — Ты слушаешь?
Я не отвел взгляда, но смог кивнуть.
— Прости, — ладонь, лежавшая на моей груди, начала медленно ее поглаживать, осторожно, едва касаясь кожи. — Прости, что я так чудовищно к тебе относился.
Его глаза опустились, и лицо перекосилось от боли — в ту секунду бог-король выглядел не страшнее потерявшегося ребенка.
— Я... — он запнулся, прикрыл рот рукой. — Боже, посмотри, до чего я тебя довел.
Что я мог на это ответить? Что вообще мог сказать? Он и раньше извинялся за какие-то поступки, за вспышки ярости, за увечья, но стоило ментальному оборотню сменить облик, как прежде теплые слова остывали, и он снова причинял мне боль.
И еще был один неоспоримый факт...
— На этот раз... не ты, — прошептал я. — Меня довели мои братья и сестра. Джулиан. Ты не знал.
Силас сглотнул.
— Я не знал, — тихо признался он. — Но это была последняя соломинка на давно надломленную спину. Ведь это я потакал мечтам Джулиана вернуть тебя, и раздражался тем, что Финн стоит у него на пути. Это я с самого начала искалечил тебя настолько, что ты боялся любить Финна из-за того, что я мог с ним сделать. Поэтому твои братья и сестра поверили, что ты не выдержишь правды.
Он покачал головой, и слезы сорвались с покрасневших век.
— Двадцать пять лет я отрицал это, Илиш, — произнес он сдавленно. — Но в тот день, когда я убил Кристо у тебя на глазах...
Я напрягся. Силас почувствовал это — его ладонь снова заскользила по моей груди.
— Тогда я потерял тебя. После того дня ты уже не был прежним. Я довел восьмилетнего мальчика до нервного срыва. И осознание этого подкосило меня. Я понял, что совершил ошибку, но мысль признать ее после того, как Кристо чуть не убил моих детей... и моя ревность из-за твоей привязанности к нему... Я думал, что извинившись, как будто оправдаю его поступок и позволю ему влиять на тебя даже из могилы.
Я опустил взгляд на его руку, считая белые пуговицы на темно-зеленой рубашке. Кивнул едва заметно, впитал его раскаяние и, наверное, впервые ценил его.
— Спасибо, — слова вышли шепотом. — Я... я понимаю, что такое отрицание. И понимаю, как чувство вины может влиять на жизнь.
Силас тяжело вздохнул и продолжил:
— Поверь, любимый, мне прекрасно знакомы эти чувства. Именно они погубят нас обоих, если мы не научимся смотреть дальше собственного упрямства и видеть, что творим. Это... столкновение с реальностью заставило меня взглянуть правде в глаза.
Его ладонь с моей груди опустилась мне на бедро. Я по-прежнему смотрел на пуговицы его рубашки, не зная, что чувствую. Такого прежде не случалось. Никогда еще Силас не был настолько... искренен со мной.
На нем не осталось ни одной маски. Раньше я видел, как они сползают, но никогда — до полной обнаженности.
— Когда я очнулся в лаборатории, — продолжил Силас глухо, — и увидел своих малышей, сонных, растерянных, напуганных... я никогда не чувствовал такого страха. Ты и раньше пугал меня, когда я доводил тебя до самоубийства, но в этот раз... я знал, Илиш. — Его голос снова надломился, и тогда я сам взял Силаса за руку. — Я больше не чувствовал твоего присутствия. Я понял, что мой мальчик довел дело до конца.
Он судорожно втянул воздух.
— Поездка в лифте казалась вечностью. Мы с твоими братьями и сестрой вошли в твою квартиру и обнаружили тело Джулиана, а урны не было... Мы обыскали весь дом, нашли Лорена под кроватью, в истерике. Он сказал... он сказал, что ты ушел. И сердце подсказало мне, что ты наверху. На крыше.
Я крепче сжал его дрожащую руку. Силас сдерживал рыдания, но сердце его бешено колотилось.
— Неро обогнал нас... О, боже... этот крик... Илиш, я никогда не слышал, чтобы он так кричал. Я бросился следом, он пытался остановить меня, не дать увидеть... но было поздно. Я увидел своего мальчика с огромной раной на затылке, среди золотистых волос. Кровь... мозги на статуе позади. О, мой бедный мальчик.
Силас заплакал, и я потянул его к себе. Он рухнул в мои объятия.
— Мы все винили себя, — прошептал он дрожа. — Каждый из нас цеплялся за боль от осознания, что мы вчетвером бессмертны, трое — руками нашего золотого мальчика, а он... нет. Его боль была слишком велика, чтобы остаться с нами. Мы обречены прожить вечность не только без тебя, но и с грузом вины, что сами довели тебя до этого. Особенно я.
— Периш сказал вам, что сделал меня бессмертным? — спросил я.
Силас покачал головой.
— Ты был горячим. Я хотел коснуться тебя в последний раз... быть с тобой, — он приложил ладонь к моей щеке. — И когда почувствовал исходящее от тебя тепло... я потерял рассудок.
Ладонь соскользнула с моей щеки.
— Но... не только от радости, любимый. Я боялся, — признался Силас. — Потому что знал — когда ты очнешься, все повторится. Ты сорвешься снова, считая, что я не прощу тебе ни твоего безумия до лаборатории, ни того, что ты сделал со своими братьями и сестрой. Ты будешь думать, что я накажу тебя. Кроме того, тебе предстоит жить с чувством вины за то, что случилось с Финном, с предательством семьи... Тогда я понял... раз уж ты стал бессмертным, то мне пора стать для тебя не мучителем, а хорошим хозяином, и взглянуть, наконец, правде в глаза. Не отрицать очевидного, не быть таким безразличным и жестоким, перестать угрожать тебе. Ты был идеальным наследником, идеальной химерой и идеальным братом... Ты изменился, стал лучше. И ты не заслужил всего того, что с тобой случилось.
— Спасибо, — искренне произнес я. — Когда у нас с тобой все было хорошо... я был счастлив.
Я не стал касаться того, что в основе этого счастья лежало мое желание контролировать и направлять его, заставить поверить в мою покорность. Конечный результат тогда оправдывал средства, и я не хотел омрачать этот редкий момент взаимности. Хватит уже высматривать тьму в каждом проблеске света, я устал искать во всем негатив. Поэтому говорил от чистого сердца.
На моем лице тоже не было маски.
— После тех имплантов... — я запнулся. Их ведь никогда не было. — После того, как я перестал принимать таблетки, когда начал узнавать настоящего себя... я понял, что просто счастлив быть собой со своей семьей. Последние шесть лет, до смерти Финна... — ком застрял в пересохшем горле. — Это были лучшие годы моей жизни.
Лицо Силаса исказилось болью. Мое же запылало, еще и в носу защипало.
— Мне так жаль, малыш, — выдохнул король срывающимся голосом.
Я всхлипнул и выдавил слабый смешок:
— И теперь я знаю, что ты действительно сожалел, — пробормотал я, вытирая нос. — Меня... меня просто убило, когда ты взял на себя вину за смерть Финна. Ты же был моей опорой после того, как он умер. Моей поддержкой, всем... Именно тогда я понял, что начинаю влюблятьс... — я оборвал себя, но холод уже пронзил грудь.
Силас напрягся. Его сердце рвануло, мои уши вспыхнули от стыда. Я попытался отодвинуться, подтолкнул его, чтобы он слез с меня.
— Умоляю, просто забудь... — начал я.
— Как ты можешь любить меня после всего, что я с тобой сделал? — прошептал Силас. Он был слишком близко. Мне казалось, что с такого расстояния он может прочитать мои мысли и чувства, которые я сам не хотел признавать.
'Я сам себя переиграл, — мелькнуло в голове. — Я притворялся тем, кем ты хотел меня видеть, чтобы уберечь Финна и свой мозг. Но однажды понял, что уже не притворяюсь.'
— Не знаю, — ответил я. — Может, потому что... впервые за всю мою сознательную жизнь ты обращался со мной как с человеком. Не как с рабом. Не как с объектом твоего разочарования и презрения.
Силас молчал, но его окутывала плотная, почти осязаемая аура вины.
— Мне невыносимо думать о нашем прошлом, — сказал он наконец. — О том, что ты был прав. Почти всю твою жизнь по кругу: я причинял тебе боль, потому что ты ненавидел меня; а ты ненавидел меня, потому что я причинял тебе боль. — Он невесело усмехнулся. — И когда этот круг наконец разорвался... посмотри, что вышло. Мы... так сблизились.
Я кивнул.
— Да. Сблизились.
Силас замер. Я услышал, как ускоряется его пульс. Он тяжело сглотнул, поднял руку и осторожно коснулся моего подбородка. Повернул мое лицо к себе — и поцеловал.
С чего бы так внезапно? Все ощущалось нереальным, будто я проснулся в другой вселенной. Такого не случилось бы в жизни, которую я оставил позади, с привкусом металла во рту.
Силас передо мной был совсем другим — не тираном, который мучил меня почти всю мою жизнь. Нет, я никогда не прощу его, и да, всегда буду настороже рядом с ним. Но ради собственного рассудка я могу отпустить ненависть — хотя бы частично. Позволить этой странной, сильной, запретной любви расти.
Я стал бессмертным. Нравится мне это или нет, но теперь нам с Силасом придется вечность ходить по одной земле. Джулиан советовал плыть по реке, не грести против течения, а учиться понимать ее, находить подводные камни и огибать их.
И, как оказалось, это действительно работало. Да, я влюбился. Но быть рядом с бессмертным королем, его правой рукой, а когда-нибудь стать ему равным — королем... мысль об этом будоражила кровь.
Силас медленно отстранился. От его взгляда все расчетливые мысли вылетели из головы.
Кажется... никогда еще он смотрел на меня так.
— Я чувствую, что могу влюбиться в тебя, — прошептал он. — Вижу, как мы правим этим миром вместе, как партнеры.
Каждая мышца во мне застыла, а сердце сжалось, будто в ледяных пальцах.
Силас снова погладил меня по щеке; его взгляд метался по моему лицу, будто он видел меня впервые.
Возможно, так и было. Раньше он воспринимал меня не более, чем источник раздражения и разочарования, а теперь смотрел на человека, который однажды может стать его мужем.
— Между нами всегда искрилась буря, — продолжил Силас. — Только представь, gelus vir, что будет, если мы направим ее не на причинение страданий, а на помощь друг другу? — Он едва заметно покачал головой. — О, любовь моя, какими же сильными мы можем стать.
Gelus vir — ледяной супруг. Он звал Неро bellua, зверь, а Гаррета — savis, мудрый. Я так и не получил особого латинского прозвища, которое он давал своим химерам. До этого момента. И его выбор мне очень понравился.
— Непобедимыми, — прошептал я. — Неудержимыми. Ты будешь гордиться мной, как потомком... И я сделаю тебя счастливым, как твой муж.
Мне не верилось, что я произнес это.
Еще больше не верилось, что произнес это искренне.
— Если это путь, которым нам суждено идти... — Силас сполз с моих колен и сел рядом на кровати, сложив перед собой руки. — Нам не стоит торопиться.
Мы повернулись друг к другу.
Это было и возбуждающе, и страшно — выносить наружу столь затаенные желания. Впервые осознав свои чувства к Силасу, я взбесился и запер их в самом темном углу души. А теперь король вытащил их на свет и рассматривал без издевки.
Никаких масок, никакого расчета. Человек с тысячей лиц сидел рядом с тем, у кого внутри раскинулся целый сад из ростков интриг и скрытых планов. Оба они — еще вчера заклятые враги — обнажили сердца, доверившись единственной силе, которая обожгла их обоих: любви.
— Это не то, во что можно бросаться, как в омут, — продолжал Силас. — В день, когда ты станешь моим мужем... пути назад не будет. Мы будем женаты вечно, пока существует вселенная.
Он опустил голову, взгляд его потускнел.
— Илиш... сейчас я очень болен. Я не в себе. И я не смогу быть тебе хорошим мужем. Как и ты — мне.
Его слова задели, и я возненавидел себя за то, как больно они ранили.
Силас взял меня за руку.
— Любимый, ты бессмертен, не забывай об этом. Ты отпразднуешь свой десятысячный день рождения, — он слабо улыбнулся. — У нас впереди буквально вся вечность. Мы никуда не торопимся. Если уж идти этим путем, то правильно. Нам нужно наверстать упущенное за годы, которые мы потратили на вражду и боль. В следующие несколько лет мы создадим связь, которая приведет нас к тому, чтобы быть вместе.
Он сжал мою ладонь крепче и добавил:
— Ты заслуживаешь всего меня. А сейчас... мое сердце все еще принадлежит Скаю.
Злость во мне взмыла мгновенно, челюсти стиснулись.
— Илиш, — Силас почувствовал это. Конечно, почувствовал — меня чуть ли не потряхивало от ярости. — Я бы солгал, если бы сказал, что могу просто забыть его ради твоих чувств ко мне. Ты бы не поверил, и я тоже. Если мы поженимся сейчас, ты станешь лишь заменой, пока он не вернется. А я не хочу так с тобой поступать.
Мои зубы сомкнулись сильнее. Я отрешенно отметил, что имплантов нет, у меня отросли новые коренные.
— Нам нужно время, чтобы восстановить наши отношения, — продолжил Силас. — Научиться быть союзниками, а не врагами. Стать сильными вместе. Чтобы любовь между нами расцвела. Тебе нужно время, чтобы стать самим собой, оставить позади смертную жизнь и начать строить бессмертную. А мне — чтобы подготовиться к следующей главе.
Я понимал, что он прав. Но ненависть к Скаю Фэллону все равно клокотала во мне. Он был преградой, тенью прошлого, не дающей Силасу идти вперед.
Скай. Ебаный Скай.
Мертв уже десятки лет, но даже с того света держит Силаса на цепи.
Я презирал его. Всей душой.
Но остальное, сказанное Силасом... Я теперь бессмертен. И хотя сердце рвалось вперед, мозг видел здравое зерно в словах короля. Мы должны сделать все правильно. Со временем наша любовь окрепнет, мы будем вместе и направим ее во благо, а не во вред друг другу.
— Ты прав, — сказал я, кивнув. — Не будем торопиться, сделаем все правильно.
В глазах Силаса вспыхнула гордость, и я словно вырос, распрямился.
— Рад, что ты понимаешь это, любимый, — Силас встал, наклонился и поцеловал меня. У меня в груди теплело — каждое его прикосновение, каждый поцелуй был глубже и искренне предыдущего.
— Давай договоримся, — сказал он, беря меня за руку. Я поднялся с кровати; ноги еще дрожали, но окрепли достаточно, чтобы идти. — Через тринадцать лет... сам предложи мне стать твоим мужем.
Он улыбнулся. Чему? Представил это?
Я ответил улыбкой и сам потянулся поцеловать его.
— Договорились.
— Пойдем, — сказал он, вновь беря меня за руку. Мы направились к двери моей спальни. — Твои братья и сестра, наверное, совсем заждались. Они... они будут безумно рады тебя увидеть.
Мы вышли в коридор. Сверху доносились смех и голоса.
— Надо будет извиниться перед ними... — признал я.
— Они уже простили тебя, — ответил Силас, когда мы начали подниматься по лестнице. — Сейчас просто радуются, что семья снова вместе. — Он замер на ступеньке, бросил на меня хитрый взгляд и усмехнулся. — Но через годы, когда нужно будет рассказывать эту историю... мы, пожалуй, придумаем для нее другую, более солидную версию.
Я рассмеялся.
— Согласен.
— Эни-Бени! — раздался вдруг раскатистый бас Неро.
Я ступил на светло-серый ковер гостиной и увидел, как Неро, Гаррет и Эллис вскакивают с дивана.
В их глазах блестели слезы.
Они бросились ко мне, облепили с трех сторон, обняли. Я засмеялся, чувствуя, как у самого жжет глаза.
— Привет, милые, — выдохнул я, голос сорвался. — Вы... вы хорошо выглядите.
— А чувствуем себя еще лучше! — воскликнул Гаррет. Он стоял слева, Эллис — справа, а Неро своими ручищами обхватил всех троих. — Это невероятно. Я вроде тот же, но... клянусь, будто заново родился.
— Ты сам-то как, Илиш? — спросила Эллис.
Один за другим они отпустили меня, но на их лицах все еще сияли улыбки.
— Я чувствую себя... лучше, чем когда-либо, — често ответил я. Но улыбка быстро поблекла. — Прости, Эллис. Вы все простите... за то, что я сделал.
Неро фыркнул, отмахнувшись.
— Будем считать, что квиты. Лады? Виновник сдох, а жизнь слишком коротка, чтобы держать обиды.
Он усмехнулся своей шутке.
— Мы просто счастливы, что ты жив, — сказала Эллис. — Что... все мы живы.
Она опять прослезилась и снова прижала меня к себе.
Мы все обернулись, услышав сдавленный всхлип позади. Силас стоял в дверях, глаза на мокром месте, рука прижата к губам. Такой могущественный мужчина, а в тот момент казался хрупким и уязвимым. Как мог тот, кто повелевает миром, выглядеть таким... беззащитным?
Я буду защищать его.
Не Скай, не искусственный клон.
Я.
— Мои мальчики, — прошептал он, голос сорвался, плечи задрожали. — Мои мальчики всегда будут со мной. Боже, какое облегчение. Я еще никогда не был так счастлив.
Я подошел к своему королю и обнял его, пока он плакал от любви и осознания, что ему никогда не придется нас хоронить.
— Мы навсегда с тобой, — прошептал я ему на ухо. — Видишь, любимый? Я же обещал тебе когда-то... ты больше никогда не останешься один.
Я закрыл глаза, крепко обнимая его. Наши сердца стучали в унисон.
И в тот миг во мне разгоралось не только яростное желание защищать его, но и более темное, собственническое чувство.
Силас — мой. Мой. И однажды этот король станет моим мужем. Но пока что его сердце принадлежит другому.
Тому, кто не достоин стоять рядом с таким сильным и прекрасным человеком.
Силас принадлежит мне, осознает он это или нет. И я буду защищать его.
Даже если придется защищать его от самого себя.
Неделю спустя
Я сошел с Фальконера на землю Серой Пустоши, окунулся в теплый майский день. На секунду остановился, вспомнив наставления Силаса. Я прислушался к звукам вокруг, к тому, как ветер скользит по трещинам в стенах, и оглядел высокие, изъеденные временем здания Крейга.
Город выглядел так же, как всегда. Но в этот чудесный день даже серость забытого временем места не могла потушить попытку самой природы искупить прошлое. Серое солнце, пробившись сквозь пепельную вуаль, осветило небоскребы, и они засверкали, словно боги, наконец, решили благословить проклятых.
Убедившись, что среди руин цивилизации не прячется ничего живого, я пошел по середине растрескавшейся дороги. Слева тянулись ряды ресторанов и магазинов, справа — парковка, заставленная ржавыми машинами. После второй стоянки я нырнул в здание, на фасаде которого, в отличие от других, не лежали дюны пепла.
Меня приветствовал красный свет. Я достал ключ-карту, провел по прорези — и огонек сменил цвет на зеленый. Толкнул дверь и вошел в белый коридор, оставляя следы пепла на идеально вымытом линолеуме.
Без предупреждения о своем вторжении я пошел вперед, вдыхая запах хлорки, точь-в-точь как во всех лабораториях Серой Пустоши и той, что находилась в подвале здания Скайтеха. Я заглядывал в окна комнат, мимо которых проходил, но нигде не видел человека, охранявшего самое ценное достояние короля Силаса.
Пока химерьи уши не уловили шум, мгновенно разжегший во мне защитный инстинкт... и подтвердивший опасения брата.
Приглушенные ритмичные стоны, которые ни с чем не перепутаешь.
Я шел на них, пока не оказался у личной комнаты Кратца. Дверь была приоткрыта. Я остановился на пороге и своими глазами убедился, как голый ведущий научный сотрудник Кратц трахает какого-то невзрачного мужика с короткой каштановой бородой. Тот лежал на спине, прижатый к постели, грязные пятки задраны чуть ли не за уши — пустынник, без сомнений.
Я вынул пистолет. Не мой кольт, конечно. Без колебаний поднял руку и выстрелил.
В боку пустынника, со стороны сердца, распустилось темное пятно. Стоны сменились криками. Воздух, недавно пропитанный похотью, теперь густел от ужаса.
Я стоял спокойно, наблюдая, как Кратц, вскрикнув, отскакивает от любовника. Бородатый мужчина прижимал ладони к груди, хрипел и матерился.
Кратц встал над ним голый, его тело дрожало, эрекция вяла так же быстро, как жизнь вытекала из раненого. Сначала он вытянул руки, хотел помочь, но потом осознал, что пули не валятся с потолка.
Ученый обернулся, и когда увидел меня, выражение ужаса на его лице сменилось чистой, панической конвульсией страха.
— Илиш! — вскрикнул он. Его взгляд метался от меня к умирающему, как мяч между ракетками, пока он не решил, что человек с пистолетом опаснее, чем вопящий любовник.
Я развернулся и вышел, не убирая кольт в кобуру. Кратц тут же бросился за мной.
— Я могу объяснить... — залепетал он, оставив своего любовника умирать. Было ли это инстинктом самосохранения или он просто знал, что тот не проживет и минуты — лишь вселенной известно. — Блядь, Илиш... здесь... здесь так одиноко. Он иногда неделю ко мне не приезжает. Пожалуйста, ради него... не говори ему. Прошу тебя. Это разобьет ему сердце.
Я шел дальше. Перед глазами уже была нужная мне дверь. Комната, в отличие от остальных, с укрепленными взрывоупорными стенами и под постоянным наблюдением. Для входа требовалась отдельная карта. И каждый проход фиксировался.
— Открой комнату клона, — сказал я. Поднял взгляд к камерам и усмехнулся, заметив, что все они выключены. Как удобно. Кратц уже сделал часть моей работы. Я собирался стереть записи перед уходом, но, похоже, этого не потребуется. — Камеры выключены? И микрофоны, как я вижу, тоже?
Кратц обернулся, поджал губы. Из его спальни больше не доносилось ни звука.
— Да, — признался он с горечью. — Сейчас там идет зацикленная запись... камеры показывают пустые комнаты.
Я подошел к двери и отступил в сторону.
— Открывай.
Кратц съежился, словно пес, которого застукали за разорением мусорного ведра. Без споров и вопросов, активировал ключ-карту и открыл дверь в комнату, где находился младенец Китон.
Эта комната отличалась от остальных. Не белые стены с картинами, собранными Перишем со всего света, или плакатами научной тематики, а голубые обои с котятами, играющими клубками разноцветной пряжи; в углу — коробка с мягкими игрушками и стопки детских книжек; у стены — кресло из светло-зеленой ткани, в котором Силас любил сидеть, читая малышу.
Комната вызывала у меня смешанные чувства. Не только ревность, но и отвращение к очагу душевной боли моего Силаса.
И сам объект, что доставит эту боль, находился посреди комнаты.
Маленький, размером с теннисный мяч. Свернувшийся калачиком, под глазами практически ничего не видно, кроме темных кругов. Тонкие ручки, неестественно длинный торс, мизерные зачатки ушей.
Китон.
Будущий источник страданий для человека, которого я любил.
И заноза в заднице.
— Силас был здесь несколько дней назад... проверял его, — пробормотал Кратц. — Он рассказал тебе о скачках сердечного ритма?
— Рассказал, — ответил я сухо.
Тогда сердце ребенка вдруг бешено забилось, а потом практически остановилось. Силас вернулся домой в полном раздрае, кричал, что ребенок умирает и Кратц снова все испортил. Мне пришлось всю ночь успокаивать его. Он был на грани безумия.
И это продолжалось бы еще месяц, может, два — пока клон не достигнет возраста, в котором они обычно умирали.
Два месяца, за которые мой хозяин еще больше к нему привяжется. Два месяца слушать, как мой король говорит о мальчике с любовью, видеть надежду в его глазах.
Кулаки сжались. Один из них — на рукояти пистолета.
— Сейчас его показатели стабильны, — сказал Кратц, втянув воздух. — Илиш... это убьет Гаррета... пожалуйста...
Я смотрел на ребенка и удивлялся, почему от жара моего взгляда раствор, в котором он плавал, все еще не закипел.
Потом я повернулся к Кратцу.
Ученый таращился на меня, нервно облизывая пересохшие губы, переминался с ноги на ногу, но быстро отвел взгляд.
— Ты прав, это убьет Гаррета, — произнес я. — И поэтому я должен беречь от боли не только человека, которого люблю... но и своего брата. До последнего вдоха.
Плавным движением, слишком быстрым, чтобы он успел понять, что происходит, я вскинул руку, приставил ствол к его подбородку — и нажал на спусковой крючок.
Громкий, рваный звук отразился от стен с голубыми обоями. На потолке образовался узор из брызг крови и ошметков мозга — как акцент художника, решившего добавить текстуру. А что с Кратцем? Его глаза вылезли из орбит, по щекам прошла рябь от силы удара пули, а из верхней части черепа вырвался жуткий фонтан, словно вулкан проснулся от векового сна.
Кратц простоял несколько секунд, словно не веря, что мертв, потом обмяк. Изо рта хлынул поток крови, с клочками мяса и зубами. Тело ударилось о линолеум, и на полу расплескалась еще один узор из брызг — как будто кисть встряхнули над холстом.
Жаль, Джека здесь не было. Ему бы понравилось.
— Самоубийство — ужасная вещь, — сказал я вслух. — Поверь, доктор Кратц, уж я-то знаю. Печально, что ты не смог пережить свой провал с этим клоном.
Я перехватил пистолет за ствол, вытер отпечатки рукавом и вложил оружие в руку трупа, сжал пальцы, чтобы отпечатки закрепились. Вряд ли кто-то будет проводить серьезное расследование, но когда дело касалось моих тайных замыслов, я не мог не перестраховаться.
Убедившись, что все выглядит достоверно, я поднялся и повернулся к стальной матери.
Полез за пазуху и достал шприц. В нем — едва заметное глазу количество розоватой жидкости.
— Знаю, малыш, это кажется жестоким, — сказал я плоду, подходя ближе к резервуару. — Но хоть я и делаю это ради человека, которого люблю, чтобы укрепить свое место рядом с ним, помогая ему пережить твою смерть... это, поверь, все же милосердие.
Я положил ладонь на стекло. Оно было теплым и чуть вибрировало от устройств, поддерживавших жизнь внутри.
— Через два месяца твой мозг станет более развитым, — продолжал я. — Ты начнешь чувствовать боль. Испытаешь ужас от того, что твое сердце перестает справляться. Ни один ребенок не должен проходить через страдание, предшествующее смерти. — Я покачал головой. — Я защищу тех, кого люблю, от боли. Я обеспечу себе место рядом с королем. И сделаю для клона его любимого самое милосердное из возможного — подарю ему покой.
Я снял плащ, закатал рукава и опустил руку в теплую жидкость. Осторожно подхватил плод и поднял к поверхности. Он был теплым и хрупким. Его кожа — почти прозрачной, как пергамент. Под ней билось крошечное сердце. Я ввел в него иглу.
— Все закончится мгновенно, — сказал я ему, нажимая на поршень. — Обещаю тебе... я сделаю все, чтобы это больше никогда не повторилось.
Силас дорожил каждой унцией драгоценной мозговой ткани, добавить к этому любви и немного манипуляций, и я смогу приостановить дальнейшие исследования по клонированию, тормозить процесс на каждом шагу.
Силас — мой. У меня есть тринадцать лет на то, чтобы заполучить его безраздельную любовь. Тринадцать лет, чтобы посеять семена, чтобы мягко и незаметно управлять своим королем. Джулиан учил меня, что с Силасом разумнее стоять рядом, а не противостоять ему. Но если раньше я делал это ради безопасности своей и своих любимых, то теперь исключительно для того, чтобы он однажды понял... что не может жить без своего золотого мальчика.
Я сделаю так, чтобы он не мог дышать без меня. И если для этого мне придется стать единственным, кто дает ему кислород, — пусть будет так.
Силас будет принадлежать мне, а я — ему.
И вместе...
Король Силас и Король Илиш будут править этим миром, как партнеры.
Я опустил мертвый плод обратно в раствор, встряхнул руку от капель, надел плащ.
Затем перешагнул через неестественно изогнутые ноги Кратца, прошел по коридору.
И, ни словом, ни взглядом не попрощавшись с лабораторией, вышел в ясный майский полдень. Подставил лицо бледно-желтому солнцу, улыбнулся.
Все прекрасно.
Наконец-то жизнь налаживается.
Конец