Глава 67
Истерия Силаса набрала с десяток оборотов, когда он увидел нас пятерых.
— ИЛИШ! — его крик пронзил воздух, за ним — глухие удары кулаков по стеклу. Пуленепробиваемому, с утолщенными рамами, рассчитанными на самых отчаянных пленников. Периш обожал эксперименты над людьми, и комната, в которой я запер короля, была спроектирована именно для того, чтобы удержать живых подопытных.
— Нет! Нет! — всхлипывал он. Удары не стихали, крики срывались в визг, становились безумнее — я никогда прежде не слышал, чтобы король издавал такие звуки. — Илиш, прошу! Я сделаю все, что ты скажешь. Все, что угодно. Золотой мой, пожалуйста, не забирай их у меня... прошу тебя...
Я не смотрел на Силаса, когда мы проходили мимо. Вошел в операционную, глядя прямо перед собой. Мозг мой был не более чем бушующим потоком, которому едва хватало сил удерживать тело на ногах. Ни одной внятной мысли, ни единого проблеска рассудка, и уж точно — ни капли сострадания к бьющемуся в истерике королю.
Пусть страдает.
Я осознавал, что он не причастен к смерти Финна. Разум пока еще цеплялся за эту деталь. Но перед глазами тянулся длинный список ужасных вещей, что он творил со мной, имена его жертв и их лица, всплывающие в памяти, не оставлял места жалости.
'Это — за Кристо.'
Силас закричал, когда Периш шагнул в операционную. Мой брат-изверг пока дышал, но уже не двигался.
'За страдания. За унижения. За то, что заставлял меня чувствовать себя ничтожеством. За то, что доводил меня до мыслей о суициде... не раз и не два. И за то, что довел до них снова. Осталось только позаботиться о братьях и сестре.'
Очередной отчаянный вопль — это Гаррет вошел с Эллис. Близнецы уже посерели, кровь пропитала всю их одежду.
'За то, что изнасиловал меня. За то, что пытался сделать то же самое с Финном. За то, что смеялся, когда Джулиан разбил мне сердце.
За то, что не убил Джулиана.
За... за все, Силас Деккер.
За все.
Я любил тебя.
Блядь, я так любил тебя.'
— Илиш, кого первого? — спросил Периш. Оказывается, я застыл посреди операционной. Силас заглядывал в узкую полоску окна, но ему практически ничего не было видно. Разве что неподвижную ногу Неро.
— Неро, — ответил я. — Ему хуже.
Потом подошел к железной двери, положил ладонь на ручку.
— ИЛИШ! УМОЛЯЮ!
Я поднял взгляд. Силас стоял, держась обеими руками за стекло. Лицо искажено неописуемым страданием.
Хотя, почему неописуемым?
Я прекрасно могу его описать. Сам не раз переживал подобное.
— Неприятное чувство, правда? — тихо произнес я, подойдя ближе. Король за дверью захлебывался болью. — Терять тех, кого любишь?
Силас посмотрел на меня — в глазах мольба и безысходность.
— Прости, — застонал он. — Не трогай их. Накажи меня. Не их. Запри, похорони в бетон... только не их, Илиш.
Наши взгляды встретились. Не было ни усмешки, ни привычного презрения. Никогда еще, даже в самой тяжелой депрессии, я не ощущал такой эмоциональной пустоты, такой безжизненной пустоши пепла давно сгоревших чувств.
Никогда еще мне не было так хреново. В тот день я по настоящему сошел с ума. Окончательно. Терять рассудок страшно — настолько, что даже через шесть десятилетий воспоминания об этом дне вызывают ужас. Дне, когда я полностью потерял контроль над собой.
— О, Силас, — сказал я, — я и есть твое наказание.
И отвернулся.
— НЕТ! — взвыл он. Удары по стеклу стали яростнее, гулкие, беспощадные, такие, что сломали бы любую другую преграду. — ИЛИШ! НЕ ИХ! ПРОШУ! ТОЛЬКО НЕ ИХ! ИЛИШ!
Я вошел в операционную и плотно прикрыл за собой дверь.
— Тебе нужен его мозг? — спросил я у Периша громко, стараясь перекричать приглушенные вопли Силаса.
Ученый покачал головой.
— Не видел кровь у него сзади? Я уже вскрыл ему черепушку — догадывался, с чем ты придешь. Позже с ним разберусь.
Периш повернулся ко мне со шприцем наготове, устало улыбнулся.
— Готов?
Я кивнул и взял подготовленный для меня комплект хирургической одежды.
— Покажи, что ты сделал.
Меня никогда не покидало чувство, что разгадка проста. Если Скай разобрался, имея в распоряжении только инструменты, доступные до Фоллокоста, то это не могло быть суперсложным. Возможно, я так и не узнаю, как именно он сделал открытие, но мысленно благодарил гениального ученого, глядя на неподвижные тела своих братьев и сестры, которым мы несколько часов назад поставили диагноз — клиническая смерть.
Взгляд скользил по Гаррету, Неро и Эллис, лежавшим на холодном, залитом кровью полу, их тела нагревались, а во мне разливалось странное умиротворение, чувство завершенности... ощущение, словно наконец-то закрываешь дверь, которая слишком долго была открыта. История, которую я писал, сам того не ведая, подходила к концу.
Маниакальные синдромы исчезли. Безумие, заставлявшее меня хохотать и творить ужасные вещи, рассеялось во время операций. Я отошел от края бездны, но это не значило, что стал нормальным.
Спокойствие. Стылое, тягучее спокойствие, словно музыка после финальной сцены боевика, наполняло меня.
Шли мои титры. И я был рад этому.
Я устал.
— Пойду посмотрю, как там Мантис, — утомленно произнес Периш за моей спиной. — Он, наверное, места себе не находить от волнения.
Я почувствовал легкий толчок в плечо, и в поле зрения появился шприц с розовой жидкостью.
— Силаса нужно прикончить. Я вырезал у него приличный кусок мозга, нужно чтобы ткань регенерировала. Предоставлю тебе эту честь.
Я кивнул и повернулся. Обнял Периша, к удивлению последнего.
— Спасибо. За все... спасибо тебе.
Он обнял меня тоже и грустно сказал:
— Не знаю, что ждет нас дальше... но я привык к этому. Все равно спасибо — за то, что дал мне почувствовать себя в здравом уме. Сколько бы это не продолжалось.
Периш развернулся и вышел из операционной.
Я последовал за ним, но он ушел по узкому белому коридору в строну своей квартиры, а я остановился у двери комнаты, где запер Силаса. За ней стало мертвенно тихо.
Я открыл ее и вошел.
Силас сидел на полу, обхватив колени руками; его зареванные и опухшие глаза смотрели в пустоту — оцепеневшие, как у человека, пережившего невыносимый ужас. Он не повернул голову, не дрогнул. Просто смотрел в стену тем же застывшим взглядом, который я не раз у него видел.
— Встань, пойдем со мной, — ровно произнес я.
Он поморщился, покачал головой и всхлипнул.
— Силас, вставай, — повторил я.
Он снова мотнул головой.
Я наклонился, просунул одну руку под его колени, другую — за спину, и поднял. Силас заскулил, но не сопротивлялся.
Однако, стоило нам выйти из комнаты и войти в операционную, где на полу лежали мои братья и сестра — безжизненные на первый взгляд, все в собственной крови, — как Силас закричал.
— Нет! Нет! — Он вырвался из моих рук и рухнул на колени перед Неро. Вцепился пальцами в волосы. — Боже, нет! Нет! Илиш! Зачем?! — Его крик перешел в истеричный плач, в надрыв, от которого дрожали стены.
Я опустился рядом и положил ладонь ему на плечо.
— Потрогай его. — Голос мой звучал глухо, без малейшего оттенка чувств; ни одна эмоция не пробилась наружу. — Дотронься до его руки.
Рыдания Силаса оборвались. Он растерянно уставился на Неро. Пальцы выскользнули из волос.
Затем, медленно, с явной неуверенностью, Силас протянул руку к Неро.
Но не успел дотронуться — отдернул пальцы.
Его глаза расширились, радужки заметались, словно в панике.
— Нет... — прошептал Силас. — Этого не может быть...
Он все же положил ладонь на плечо Неро, и, зарыдав, обнял моего воскресающего брата.
Я похлопал Силаса по спине, наблюдая, как он, не отпуская Неро, тянется к Гаррету, потом — к Эллис. Его пальцы касались их, а он все плакал, но теперь уже от счастья.
Я запомнил его лицо. Запомнил этот миг. Потом поднялся и повернулся к двери.
— Илиш, почему? — раздался за спиной тихий, надломленный шепот.
Я остановился, закрыл глаза.
Веки жгло, пришлось сжать их сильнее, чтобы сдержать слезы.
— Чтобы ты не остался один, — прошептал я. — Я знаю, как ты боишься одиночества.
Он всхлипнул, судя по прерывистому вдоху, его грудь дрожала.
— Ты тоже... бессмертный?
Я покачал головой.
— Нет, любимый.
— Я попрошу П... Периша сделать это сегодня, — пробормотал он со всхлипом.
Я снова покачал головой.
— Нет, любимый.
Он вцепился в мое предплечье. Я повернулся. На лице Силаса боролись тревога, горе, растерянность — все сразу.
— Почему? — прошептал он.
Я коснулся его щеки.
— Потому что обратного пути нет. У меня нет сил справляться с последствиями. Ни того, что я узнал, ни того, что сделал.
— Что? — произнес он, когда я отвернулся и пошел к двери. — Илиш... Я прощаю тебя. Слышишь? Прощаю. Просто... просто вернись домой. Милый, вернись домой.
Я не остановился.
— Илиш? — позвал Силас уже громче. В голосе слышался неприкрытый страх. — Не уходи сейчас. Мне страшно. — Он схватил меня за руку, и мы оба остановились посреди белого коридора. Я видел впереди выход, красный свет маячил, зовя меня. — Что ты собираешься делать?
Я пошел дальше, но он снова удержал меня.
— Нет! — закричал он в панике. — Останься! Останься, слышишь! ИЛ...
Я развернулся и вонзил иглу ему в шею, нажал на поршень.
Силас вскрикнул, когда понял, что я сделал, и попытался оттолкнуть меня.
Я обнял его — крепко, до боли. Держал, не отпуская, пока его сопротивление слабело. Слезы стекали по моим щекам.
— Я люблю тебя, — прошептал я. — И знаю, что это не взаимно. А если и взаимно — мы бы уничтожили друг друга. Просто... будь счастлив с моими братьями и сестрой и дай мне уйти. Пожалуйста, хозяин. Дай мне уйти.
— И... Илиш... — пробормотал он слабо. — Илиш...
Голос угас вместе с жизнью.
Я поднял его. Отнес к своим воскресающим братьям и сестре, уложил рядом с Эллис и, бросив на них последний взгляд, ушел.
Сел в Хамви Неро и поехал в Алегрию. Слезы слепили ресницы, застили глаза. Я вытер их и пытался собраться, снова обрести стержень внутри, пока вел машину к далекому маяку на фоне бледно-голубого неба.
Пока я ехал, смотрел на город. По-настоящему смотрел.
На мужчин, женщин и детей, идущих по тротуарам — кто-то улыбался, кто-то был безучастен, но я знал, что внутри каждого из них кипела жизнь: мысли, вопросы, ответы, страхи, любовь, ненависть. У каждого была своя история, свои надежды и мечты, свой путь. И как же ошеломляет вдруг понять, что ты всего лишь фон в жизнях стольких людей.
Мой взгляд медленно оторвался от прохожих и обратился к красоте окружающего мира. Все живое здесь существовало благодаря Силасу. Клены, в ветвях которых устраивали гнезда белки и птицы. Цветы, которыми Джек неизменно восхищался во время наших прогулок. Трава под ногами, по которой я бегал ребенком, играя в парке. Когда-то я принимал все это как должное, но в тот момент понял — это чудо. Чудо, что мы вообще еще живем в этом хрупком пузыре жизни. Хватит одной поездки в Серую Пустошь, чтобы напомнить об этом.
Мир прекрасен, и завтра... завтра солнце снова взойдет.
Но не для меня.
Я припарковал внедорожник возле Алегрии и поднялся по ступеням. Зашел в лифт, нажал кнопку своего этажа.
Там был тот, кого я хотел увидеть. Очень хотел.
Но, открыв дверь, я увидел не его.
Стоило мне ступить на серый ковер за порогом, как взгляд упал на Джулиана. Он замер посреди комнаты с горой консервов в руках и лихорадочным блеском в глазах.
Его голова резко дернулась в сторону двери, банки посыпались из рук с глухими ударами и покатились по полу.
— Илиш! — выкрикнул Джулиан.
Синяки на его лице напомнили мне времена нашей юности: у него почти всегда на лице были пластыри и кровоподтеки, а под волосами и на скулах прятались тени побоев. Он говорил, что это отец. А потом я узнал правду.
Я смотрел на него, ожидая, что где-то на самом краю сознания почувствую взрыв смертоносной ярости. Но нет. Сознание застыло в тишине, в комнате настолько мертвой и пустой, что малейший звук отдавался в ней громом.
И там, внутри этой тишины, сознание в растерянности огляделось. Где ненависть? Где безумный гнев, который заставил меня стрелять в брата и сестру? Избивать Силаса до полусмерти? Ничего. Абсолютно ничего.
Джулиан бросился ко мне со слезами на глазах.
— Где ты был? — выкрикнул он.
Все его существо источало панику, словно ощутимые волны жара.
Он спрашивает, где я был, потому что мой ответ определит, знаю ли я правду. Ему нужно понять, что мне известно, чтобы выстроить ложь, которую он начнет скармливать мне.
— В лаборатории Скайтеха, — ответил я, проходя внутрь.
На обеденном столе стояли раскрытые чемоданы. Один — с нашими вещами. Второй — уже наполовину набит консервами, водой, снаряжением, даже оружием.
— Надеялся, если последняя теория подтвердится... Силас меня не тронет.
'Я тоже умею лгать, Джулиан. Ты хорошо меня научил, Джулс. Посмотри, как я легко тебя раскусил и обставил.'
Облегчение скользнуло в его глазах, но лишь на долю секунды, прежде чем он спрятал его под маской.
Он не знает, — отразилось в его взгляде. — Слава Богу, он не знает, что я сделал.
— Малыш, мы уезжаем из Скайфолла, — Джулиан обхватил ладонями мое лицо, заглянул в глаза. В темных океанических водах было столько отчаяния, столько безумной, неистовой мольбы. Да он же, как и я, на грани. Только я уже переступил черту, а он еще балансирует. — Силас ничего с тобой не сделает. Я почти все собрал. Возьмем Фальконер и улетим. Я снял деньги, нам на полжизни хватит.
Я смотрел на него. Как же мне нравилось смотреть в эти темно-синие глаза, так близко, что я мог разглядеть более темный ореол радужек, с прожилками черного и светло-голубого. На лицо, не идеальное, но в котором грубость Пустоши красиво наложилась на юношескую мягкость. Он повзрослел, но остался тем же Джулианом — с вьющимися каштановыми волосами, падающими на лоб, с точеными чертами лица и усталым взглядом.
Он многому меня научил. Благодаря ему я начал понимать, как вести себя с Силасом, обрел уверенность в себе и чувство собственной значимости. Джулиан оставил след на моей личности, и, нравится мне это или нет, я — тот, кем стал во многом не без его влияния.
— Хорошо, — сказал я. — Улетим в Серую Пустошь.
Облегчение уже откровенно проступило на его лице. Он обнял меня и заплакал.
Но его попустило не потому, что я согласился скрыться от Силаса и его угроз. А потому что я не знал, что он сделал с Финном. Джулиан заливался слезами облегчения не за меня, а за себя.
Я погладил его по спине, закрыл глаза. Вдохнул его запах, запечатлел в памяти его тепло и ритм сердца, биение которого совпадало с моим. Пообещал себе запомнить их навсегда.
Он любил меня. По-своему, как позволяли ему рассудок и душа.
— Я так волновался, когда тебя не было, — выдохнул он дрожащим голосом. После долгих минут в объятиях он отстранился, глаза покраснели от слез. — Боялся за тебя, мой лев. Я думал, что потерял тебя.
Я взял его за руку и повел в гостиную. Лорен выглянул из своей комнаты — испуганный, обеспокоенный, но, встретившись со мной глазами, тут же спрятался обратно. Возможно мне показалось, но я заметил на его шее следы пальцев.
— Мне уже не пятнадцать, — сказал я. — И я больше не позволю делать из меня безмозглого раба. Как и забрать любимого человека.
Растроганный Джулиан выпятил нижнюю губу.
— Я так рад. Я люблю тебя, — прошептал он.
Я улыбнулся.
— Сделаешь мне чаю? Силас еще не скоро вернется. А я хотел бы выпить чашечку напоследок... здесь, дома.
Джулиан кивнул, снова прижался ко мне.
— Сейчас. Поставлю чайник... сделаю тебе зеленый с мятой. Хочешь, возьму с собой масалу?
— Конечно, — ответил я.
Он пошел на кухню. А я — в угол комнаты к своему пристанищу, где стоял электрический камин, два кресла и книжные полки по бокам.
Это было мое тихое место для чтения, размышлений и работы.
...место, где покоился Финн.
Когда я увидел урну, во мне вспыхнули первые искры эмоций.
— Привет, любовь моя, — прошептал я, коснулся золотой урны с полосой опала. Ее холод обжигал. — Осталось недолго. Мой идеальный, прекрасный мальчик... Совсем недолго.
Я наклонился, поцеловал безжизненный металл, на миг прижался к нему лбом.
— О, Финни... — прошептал, крепко зажмурившись. — Пусть я и полюбил его... но никто никогда не затмит тебя в моем сердце.
Затем я надел ободок с кошачьими ушками себе на шею, взял урну, вернулся в гостиную и поставил ее на верхнюю полку книжного шкафа. Оттуда было прекрасно видно окно, к которому я и отправился, улыбаясь своим мыслям.
В этот момент из кухни появился Джулиан.
— Чайник уже греется. Я хотел принести твою любимую кружку и...
Он остановился, заметив выражение моего лица.
— Что случилось?
— Иди ко мне, любимый, — произнес я. — Хочу обнять тебя. Мне... — ком в горле не дал договорить. — Сегодня мне немного грустно.
— О, малыш, — прошептал Джулиан, поставил банку с чаем и пошел ко мне. — Мне тоже страшно. На самом деле, я в ужасе, но... мы ведь будем вместе, правда?
Я кивнул.
Когда он приблизился, я не раскинул руки для объятий. Вместо этого шагнул ему за спину и обвил его руками под грудью. Положил подбородок ему на плечо и снова вдохнул его запах.
— Да, — тихо сказал я. — Я тоже себе это повторяю, но... мне все равно грустно.
Джулиан посмотрел на меня в отражении в окне и слабо улыбнулся.
— Я буду тебя защищать, — прошептал он. — Как и всегда, я сделаю все ради тебя.
Я крепче прижал его к себе.
— Знаю, любимый. — Глаза мои закрылись. Я почувствовал, как он наклоняет ко мне голову. — Как и я... сделаю все, что лучше для тебя.
Он замолчал. Мы стояли так какое-то время, покачиваясь, словно в трансе.
Потом я открыл глаза и посмотрел на наше отражение — его веки прикрыты, дыхание выровнялось. А за нами, немного правее, блестит золотая урна. Я улыбнулся ей.
Рука соскользнула с груди Джулиана, пальцы обхватили рукоять ножа, пристегнутого к поясу.
— Я люблю тебя, Финн, — прошептал я.
В одно мгновение глаза Джулиана распахнулись, а я выхватил нож, поднес к его шее... и плавным движением раскроил ее от уха до уха.
Тело Джулиана дернулось, но я удержал его. Кровь хлынула, окрашивая алым безупречно чистое стекло перед нами. Сквозь густые пятна красного я видел глаза, полные ужаса, непонимания, осознания предательства.
Под ними зиял разрез, который он тщетно пытался покрыть ладонями. Джулиан отчаянно зажимал смертельную рану, но струи крови толчками вырывались между пальцами — умирающее сердце отбивало последние аккорды жизни.
Я молчал. Просто держал его, покачивая, и тихо убаюкивал под сиплый свист рассеченной гортани, пытавшейся втянуть воздух.
Его тело обмякло. Я медленно опустился вместе с ним на пол. В ране булькало, широко раскрытые глаза бегали по сторонам, дергались, как и тело, в предсмертных конвульсиях.
Мне вспомнился день, когда я держал умирающего Финна в своих руках. Джулиан, вероятно, тогда наблюдал за нами.
Я обнял его в последний раз и уложил на пол. Поднялся с колен, провожая взглядом последний ручеек крови, стекший по пепельной коже в красное море, в которое превратился мой серый ковер. Джулиан содрогнулся, дернулся еще раз — и умер с открытыми глазами. Джулиан, который когда-то был всем для меня.
Я отвернулся, взял урну с прахом Финна и пошел к входной двери.
В лифте нажал кнопку крыши.
Каким же долгим выдалось это путешествие. Бесконечно долгим, полным страданий, скорби и безысходности. Оглядываясь на себя в прошлом, на мальчика, нетерпеливо собирающегося в дорогу, я задался вопросом: если бы у меня была возможность вернуться назад во времени... я задушил бы его в колыбели? Смилостивился бы над ним, избавив от будущего, в которое он смотрел сияющими фиолетовыми глазами?
Бедное создание. Сердце болело за него. Он ведь верил... мечтал. Вся его жизнь вращалась вокруг желания заслужить гордость хозяина Силаса. Как же он любил его! Хотел быть похожим на своего создателя.
И за эти мечты ему трепали крылья, выдергивали перо за пером, а хрупкие кости ломали каждый раз, когда он осмеливался отлететь слишком далеко от клетки.
Когда все стало настолько запущенным? Господи Боже, которого нет, в какой момент я допустил, чтобы все пошло наперекосяк?
Один за другим, эти мужчины — каждый из них обдирал меня, откусывал по кусочку, пока не осталось ничего. Пустота. Усталость. У меня нет сил справиться с последствиями того, что произошло. Нет сил даже оплакивать смерть Финна.
Силас... С ним останутся мои братья и сестра. Теперь у него есть секрет бессмертия, он может обеспечить себе столько спутников на вечную жизнь, сколько захочет.
И если пожелает, он может создать Илиаса, о котором мечтал. Не Илиша — неудачную химеру, а... совершенного, без изъянов золотого мальчика.
Лифт остановился. Я вышел и поднялся по бетонным ступеням на крышу Алегрии. Самая высокая точка Скайфолла, во все стороны просматривался город, простирающийся до самого горизонта.
Я шел через сад, касаясь лепестков фиолетовых тюльпанов, почти распустившихся. Они росли среди зелени цвета глаз Силаса, в черной земле с белыми вкраплениями. Я решил сорвать один и, прижимая урну Финна к груди, пошел дальше.
Сел на деревянную скамью с железными прутьями; город раскинулся передо мной как на ладони, а за ним — океан.
Я поставил Финна рядом и улыбнулся ему. Провел ладонью по крышке урны, словно пригладил его золотистые кудри.
— Сегодня чудесный день, правда? — сказал я ему. — Тебе ведь нравился апрель. Нравились весна и лето. Помнишь, как я насмехался над тобой, когда ты радовался первым цветам? — Я грустно усмехнулся этому воспоминанию и обвел взглядом пейзаж вокруг. — Мы всегда спорили, что лучше — зима или лето. Мне нравился предлог оставаться дома, когда холодно и темно, а ты, мой свет, хотел бегать под солнцем. Помнишь, как ты упрашивал меня выйти на прогулку? Просил — буквально умолял — остановиться и понюхать цветы?
Я положил тюльпан рядом с ним.
— Если бы ты был здесь, любимый... хоть на один день... Я бы повел тебя куда угодно. Куда бы ты ни захотел. Хотя, ты, скорее всего, хотел бы просто следовать за мной.
Я закрыл глаза и вдохнул холодный весенний воздух. Вдохнул глубоко, пока легкие не заныли от боли, задержал дыхание, как нечто бесценное, а потом медленно выдохнул — и красное за веками снова обратилось в дневной свет.
— Ну что, любовь моя... — я потянулся к бедру и вынул пистолет из кобуры. Серебристый кольт холодил ладонь. Я сжал рукоять, глядя на отражение неба в полировке ствола. — Похоже, в этот раз... я следую за тобой.
Взгляд упал на урну. Я улыбнулся Финну — грустно, с нежностью и безмерной усталостью. В последний раз наклонился и поцеловал его.
— Я люблю тебя, — прошептал я. Глаза наполнились слезами. — Прости меня, Финн. За все. За все, что я сделал, и за все, чего не сделал. Прости.
'Простите меня.
Все...
Силас. Неро. Гаррет. Эллис. Сеф. Аполлон. Артемис. Джек. Лорен. Мои братья. Периш. Сакарио. И даже мой... чертов кот.'
Я закрыл глаза, приоткрыл рот, почувствовал холодную сталь на языке и тупой угол ствола, упирающийся в нёбо.
Я больше не могу.
Я сломлен.
И нет на этой земле человека, способного меня починить.
Я вызвал в памяти лицо Финна — мягкие черты, ямочки на щеках, розовые губы, улыбку, способную разогнать любую тьму, и любовь, что сияла в его ярких голубых глазах.
Я вспомнил его запах, его дыхание. Его руки, робко обнимающие меня, когда он подвигался ближе на кровати. Его теплое тело, которое растопило лед вокруг израненной, печальной химеры.
Удерживая его образ перед внутренним взором, чувствуя, как одинокая слеза сорвалась с сомкнутых век и скатилась по щеке, я нажал на спусковой крючок.
И пришло небытие.
Прекрасное небытие.
Пока я не увидел белое пламя.