Глава 62
Я стоял перед зеркалом в спальне Силаса и смотрел на себя. На меня глядел мужчина, которого я только начинал узнавать снова, и, встретившись с ним взглядом, я твердил себе: я найду его. Я найду себя.
Короткие светлые волосы без намека на волну или завиток, едва доходившие до ушей, челкой закрывали лоб по бокам. Узкий нос, тонкие губы, волевой подбородок, пахнущий лосьоном после бритья, и по три гвоздика в каждой мочке: прозрачный бриллиант, черный алмаз и пурпурный рубин — в тон моим фиолетовым глазам, оттенком темнее, чем глаза у Ареса и Сириса, или у Аполлона и Артемиса, в которых мерцали синие искры.
Сегодня на мне был черный костюм. Черная рубашка с пуговицами и галстук, черные брюки и ремень, начищенные до блеска туфли. В этой одежде мой взгляд горел еще ярче, и именно поэтому я видел в глубине своих глаз тяжелую печаль.
Я вдохнул и заговорил с собой мысленно:
'Ты должен показать им, что ты сильный. Ломайся внутри, Илиш Себастьян Деккер, но не дай им увидеть твою боль. Не показывай твою слабость. Они говорят, что они твоя семья, и ты можешь не скрывать свои раны, но реальность отличается от фантазии. Эти люди теперь смотрят на тебя с уважением. Покажи им, из чего ты сделан. Будь льдом.
Ты — химера.
И обязан вести себя как химера.'
— Милый мой...
Я обернулся к двери спальни и увидел Силаса, стоявшего в проеме. Сегодня он был королем в черном — рубашка, брюки, туфли и мантия, подчеркивающая его царственную ауру.
Оделся на похороны.
— О, мой малыш... — прошептал Силас. Он закрыл за собой дверь, подошел ко мне и обнял. — Мое сердце разрывается за тебя. Мне так жаль.
Обычно я отстранился бы от его объятия, но сегодня сам потянулся к этому утешению. В кольце его рук было что-то, от чего мне становилось легче, и сейчас я был слишком истощен, чтобы это отвергать.
— Спасибо, — тихо ответил я. Силас сильнее сжал меня, прежде чем отпустить, затем взял мою руку. — Я просто хочу... покончить с этим как можно быстрее. — Но стоило произнести это вслух, как меня охватило чувство вины. — Я... — Я покачал головой и отвернулся. — Мне не следовало так говорить. Все, что касается Финна, не должно делаться в спешке.
— Нет, нет, любовь моя, — сказал Силас. Он погладил мою руку и повел к кровати. Сел сам и похлопал по месту рядом. — Не кори себя... я проходил через такое.
— Правда? — спросил я, садясь рядом. — С... — Произносить его имя было опасно, но сегодня мне было все равно. — Со Скаем?
Силас кивнул:
— После того как я выдохся от слез и горя... я вернулся в Скайфолл и увидел весь город в трауре. — Его губы сжались, взгляд утонул в воспоминаниях. — Они хотели устроить ему большие похороны, грандиозное шествие... Хотели, чтобы его смерть стала днем скорби. — Снова взяв мою ладонь, он принялся большим пальцем поглаживать костяшки. — А я лишь хотел, чтобы меня оставили в покое, чтобы я мог страдать в тишине. Ты тоже будешь горевать во тьме. Я до сих пор так делаю. Перед семьей и друзьями ты будешь играть роль и делать то, что требуется. А когда они уйдут... ты рассыпешься... развалишься на куски. Ты... сломаешься, и очень сильно.
Он погладил меня по спине, не выпуская мою кисть из рук.
— И когда это случится, Илиш, позволь мне помочь. Потому что я действительно понимаю, через что ты проходишь.
Я отвернулся.
— Не говори так, — горько сказал я. — Ты был со Скаем больше века. А я оказался слишком трусливым, чтобы сказать Финну, что люблю его. Ты лишь для моего утешения лжешь, что понимаешь меня, но я знаю, что в глубине души ты смеешься над моей жалкой скорбью. Я знаю, что она — ничто по сравнению с тем, как ты...
— Илиш, ты впервые взрослым испытываешь скорбь от потери, — мягко перебил Силас. — В первый раз не так, как в сотый — это новое ощущение, яркое. Горе не знает семантики, и не знает оправданий. Горе — это горе, и пусть наши жизни разные... я знаю ту боль, что ты чувствуешь. — Он сжал мою руку. — Я знаю, ты будешь держать все в себе... ты не был бы Илишем, если бы поступал иначе. Но хочу, чтобы ты знал: я рядом... что бы тебе ни понадобилось.
Это было так... душевно. Без подвоха. Без маски на лице.
Это Силас...
И я...
— Спасибо, Силас.
Я ценил это больше, чем он мог себе представить.
Силас вздохнул.
— Хотел бы я, чтобы ты был еще маленьким, тогда я бы взял тебя на руки и прижал к себе, — прошептал он. — Я просто хочу забрать у тебя эту боль. Мне невыносимо видеть тебя таким грустным. — Он всхлипнул и вытер глаза.
— Мне начнет становиться легче... когда все Джексоны сдохнут, — сказал я, высвободил руку и большим пальцем стер слезу возле его носа. — Но пока они живы... эта рана гниет.
Силас кивнул. Он привалился ко мне, и я обнял его, притянул ближе.
— Семья поможет тебе убить их, — сказал он решительно. — Деккеры держатся друг за друга, твои братья и сестра скорбят вместе с тобой. — Я расслабился, чувствуя его рядом. Как же далеко я ушел от того человека, который ненавидел этого короля до умопомрачения. — Я сделаю все, чтобы ты был счастлив. Ты знаешь это, правда, любовь моя?
— Знаю, — ответил я, склонил голову к его плечу и на миг закрыл глаза. — Спасибо.
Вскоре мы вышли из спальни Силаса и спустились вниз, в мою квартиру. Я слышал приглушенные голоса, но стоило нам появиться, как они стихли.
Перед нами стояли Гаррет, Неро и Эллис, за ними — Кила, Тайлер, Киррел и директор Харрис. Все в черном. Они окружали стол, который обычно стоял у стены возле телевизора. Теперь же его покрывала черная ткань, и на ней покоилась золотая урна, опоясанная двумя полосками опала, с крышкой из черного мрамора.
Мой Финн.
И кое что еще, что разорвало мне сердце. Рядом с урной лежал плюшевый кот, которого я когда-то выиграл для Финна, а на его голове был надет черный ободок с кошачьими ушами.
Я подошел к столу, коснулся урны рукой, провел пальцами по мягкой игрушке. Узел в горле стал почти невыносимым, но я задавил его глубоким вдохом и превратил себя в лед.
'Я — химера.
Я — химера.
Веди себя как химера.'
Я обернулся на сдавленный всхлип. Директор Харрис утирал слезы салфеткой. Ему было уже за семьдесят, его волосы посеребрились, лицо прорезали морщины. Киррел и Тайлер сидели рядом, ладонями сжимая его плечи, сами со слезами в глазах.
Я подошел к нему, и директор поднял на меня взгляд.
— Он так любил тебя, Илиш, — сказал Харрис. Его рука нашла мою руку и вцепилась в нее. — Каждый раз, когда он навещал меня, он рассказывал о тебе, и его глаза светились. С тобой он был счастлив.
— Я тоже был счастлив с ним, — сказал я, положив ладонь ему на плечо. — Хотите сказать несколько слов о Финне?
Старый директор кивнул, вытер глаза платком и подошел к урне Финна. Положил на нее ладонь.
— Я помню день, когда впервые его встретил, — начал Харрис. Улыбнулся сквозь печаль, глядя на золотую урну, затем повернулся к нам. — Пятилетний мальчуган, полный энергии, с безумно заразительным смехом. — Его глаза наполнились слезами. — Улыбка редко покидала его лицо, и эта чудесная черта осталась с ним и во взрослой жизни. Этот мальчик был словно само солнце, все в Осеннем Доме его обожали.
Киррел, Тайлер и Кила кивнули, по их щекам текли слезы.
— Финн любил животных, любил помогать людям... но настоящая любовь пришла к нему, когда ему исполнилось пятнадцать... когда Силас выбрал его первым сенгилом для своего наследника. О, я помню тот день. Финн прыгал от радости, улыбка до ушей, и в то же время его терзал страх — страх, что он окажется недостаточно хорош для своего нового хозяина.
— Признаюсь, после того как он уехал в Алегрию, я волновался за него каждый день. Боялся, что мой добросердечный сенгил слишком мягок для жизни рядом с таким могущественным химерами. Он был для меня сыном. Нет, он и был моим сыном. И как любой отец, отпускающий ребенка в мир, я хотел защитить его. Но я должен был довериться мальчику, ставшему мужчиной, и довериться его хозяину... И оказалось, я был прав, доверив Финнеуса Илишу.
— Помню, как-то Финн пришел навестить меня... и весь светился. Я спросил, отчего он такой счастливее обычного... — директор усмехнулся сквозь слезы. — То есть, вы понимаете, насколько счастливым он был. — По комнате пробежала волна легких смешков, но мои губы остались плотно сжатыми. — И он ответил... «Я сказал ему, что люблю его. Наконец-то признался. И директор Харрис... он сказал, что тоже меня любит. Он сказал... что я могу не уходить в отставку.»
'Я не выдержу. Я не выдержу.
Но я обязан. Я должен быть сильным. Я должен показать им, что я сильный.'
— Илиш... потерять Финна так рано — это трагедия в самой жестокой ее форме, — услышал я слова директора. Мой взгляд был прикован к черным туфлям, и я понял, что боюсь поднять глаза. — Но ты должен знать... шесть лет после того, как вы наконец открылись друг другу... Финн предпочел бы эти шесть лет тысячам, прожитым в роли сенгила и хозяина.
После этих слов наступила тишина, прерываемая лишь всхлипами сенгилов, Неро, Эллис и Гаррета.
— Спасибо, директор, — сказал Силас. — И примите мои соболезнования.
Носы ботинок дернулись. Я все еще смотрел на них. Затем заговорил Киррел. Киррел, Тайлер и Кила по очереди вспоминали Финна мальчишкой — какой свет он вносил в их жизни. Кила даже рассказал о том дне, когда я впервые появился в Осеннем Доме и пригрозил ему за то, что он грубил Финну. Сказал это сквозь слезы и смех, а закончил тем, что повторил, как сильно Финн меня любил.
Выступил Гаррет, затем Неро и Эллис. И наконец слово взял Силас. Десять минут он говорил о том, как привязался к Финну. И о том, почему выбрал его, а не Джулиана, которого на прощание не пригласили. Здесь для меня тоже не было ничего нового: я знал, что Финн подходил мне больше, чем Джулиан. Я любил Джулиана, время затянуло раны, которые он оставил, но любовь эта была иной. Джулиан никогда не смог бы пробить мои стены, которые Финн с легкостью перешагнул.
Затем настала моя очередь. Я поднял глаза от черных туфель и взглянул на семью, сенгилов и старого директора. В тишине подошел к урне, как и остальные, и повернулся к ним.
— Я... буду краток, — произнес я. — Все, что мне нужно было сказать Финну, я сказал ему наедине... — Я удерживал себя от того, чтобы переступать с ноги на ногу, заложил руку за спину. Пытался не замечать стука в висках, сухости во рту, но больше всего — пытался не думать о том, что сенгил, мальчик, любовь к которому я осознал слишком поздно, теперь лишь горстка пепла за моей спиной.
Он не должен быть пеплом. Он должен быть живым, в моих объятиях. Должен приносить мне чай, гладить моего кота, должен сердиться из-за моих встреч с Джулианом. Должен выбирать себе курсы в университете. Он... он хотел получить диплом по бизнесу, чтобы быть в Совете рядом со мной.
И вдруг с жестокой ясностью я снова увидел его на своих руках. Его глаза — полные страха. Его кровь — теплая на моей ладони, прижатой к ране. А потом холод, когда Силас перевернул мою руку, и я увидел прилипшие к ней кусочки его мозга.
Теперь мои руки пусты, и мальчика с лучезарной улыбкой больше нет.
— Мир, возможно, потерял... последнего хорошего человека, — произнес я. — Последнюю чистую душу. Теперь он стал темнее. — Я провел пальцами по ободку с кошачьими ушками и, сам не зная почему, взял его. Этот аксессуар и игрушка были у Финна всего ничего, но по какой-то причине я почувствовал к ним сильную привязанность и желание защитить, знал, что буду хранить их до конца своих дней.
— Я всю жизнь буду сожалеть, что так и не сказал Финну, насколько сильно я... — Я медленно вдохнул, Силас разрыдался. — ... насколько сильно я любил его. Буду сожалеть, что был слишком труслив в своем отрицании, пока не стало слишком поздно. — Я посмотрел на урну и положил ладонь на ее гладкую поверхность. Она была холодной. И это разбило мне сердце. Финн ненавидел холод.
— Я люблю тебя, Финн, — сказал я. — И спасибо, что ты любил меня.
Я не осознавал, что достиг передела, пока не пронесся мимо всех присутствующих. Мне нужно было уйти из этой квартиры, от этих людей; слои моей выдержки трещали по швам и должны были рухнуть в тишине.
Никто не окликнул меня, и это хорошо. Я добрался до лифта и, как только двери закрылись, опустился на колени.
Хотелось бы уйти дальше. Хотелось бы сломаться там, где меня точно никто не увидит, но я держался так долго, как мог. Пока лифт вез меня в вестибюль, мое тело обмякло на полу, но мне удалось не разрыдаться. Я просто дрожал, прижимая к груди ободок с ушками; зубы стучали, дыхание рвалось на частые, отчаянные глотки.
Я протянул руку и слепо нажал на несколько кнопок. Оставалось только надеяться, что никому из сенгилов, работников небоскреба или, что хуже, младших братьев не понадобится воспользоваться лифтом.
Кабина поднималась и опускалась, и это повторялось, пока я пытался взять себя в руки. Через какое-то время я заставил себя подняться, глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь. Прошло еще минут десять, прежде чем лифт наконец остановился и распахнул двери в вестибюль. Я был далеко не в том состоянии, в каком хотел бы показаться людям, но мне нужен был свежий воздух.
Тиены поняли, что со мной лучше не разговаривать. Я прошел мимо них, вышел к мраморной лестнице в холодный, но солнечный день. Достал из кармана сигарету и мельком, без особого интереса, глянул на светловолосого юношу, сидевшего на ступенях Алегрии. Я проигнорировал его и пошел к фонтану в центре двора. Там чиркнул зажигалкой, и Синий Лист с опиатами вспыхнул голубым огоньком. Глубоко затянулся.
Я курил и смотрел на ободок с кошачьими ушками. От него пахло кондиционером для белья. Интересно, его постирали, чтобы смыть кровь или вывести запах пороха?
Как бы то ни было, тогда я решил, что оставлю себе и ушки, и плюшевого кота. Я зацепил ободок за петлю брюк и позволил дыму опиатов унять остатки дрожи в теле.
Пока я курил, взгляд зацепился за движение. С отстраненным любопытством я отметил, что парень со ступеней переместился к самому краю и украдкой поглядывает на меня — больше чем один раз.
Я следил за ним. Сначала не понимал, почему, но потом дошло: он казался знакомым. Светлые волосы, завивающиеся на концах, темнее моих, почти светло-русые; темные, изогнутые брови и полные губы. Мягкие черты лица, большие глаза, и внешность, по которой трудно было точно определить возраст.
Потом меня осенило. Я понял, кто он.
И отвернулся от него, стиснув зубы. Не в силах сдержать хлынувшую наружу грусть, я обошел фонтан, пока не нашел укромное в клумбах с кустам место, и присел на холодный бетонный бортик. Достал из кармана платок, надеясь, что журчание воды за спиной скроет мои сбивчивые, дрожащие вдохи.
Я поднес сигарету к губам и судорожно затянулся. Никогда не был любителем наркотиков, но знал, что сегодня ночью меня ждет что-то посерьезнее опиатов.
Мне нужно было успокоиться. Нужно было, чтобы остатки эмоций испустили последний вздох, и чтобы внутри меня стало пусто. Боже, мне просто хотелось умереть.
— Можно сигарету?
Я не услышал как он подошел из-за шума фонтана. Сначала смутился, но быстрее, чем ожидал, я вернул себе спокойствие, достаточно, чтобы глянуть на него.
— Не самое разумное — тревожить меня сейчас, — сказал я, глубоко затянувшись.
Сердце мальчика бешено заколотилось.
— Простите, хозяин, — пробормотал он.
Хозяин...
Да, это он.
Лорен. Сенгил, который должен был войти в семью. Ему было семнадцать, на два года старше, чем мы обычно брали, но я не хотел, чтобы Финн чувствовал, будто его заменили.
Силас сказал, что Финн может остаться, если я дам Джулиану еще один шанс.
Лорен повернулся и побрел прочь.
— Можешь остаться, — сказал я. Сам не знал, почему. Но в последнее время такое происходило все чаще.
Лорен остановился, и, когда повернулся, я увидел на его лице робкое облегчение. Он сел рядом со мной на бортик фонтана. Я предложил ему сигарету, и, когда он зажал ее в губах, щелкнул пальцами перед кончиком, поджигая затлевший табак. Сам после этого втянул последнюю затяжку, выбросил окурок и прикурил новую.
Мы курили молча. То, что он молчал и не пытался меня разговорить, многое говорило о нем. Похоже, Силас снова сделал правильный выбор, подбирая мне будущего сенгила.
В конце концов, именно я нарушил тишину — когда заканчивал третью сигарету, а он взял вторую.
Я посмотрел на мальчика. Он уставился на синий огонек в руках, хотя, на самом деле, — куда-то глубоко в себя.
— Почему ты здесь? — спросил я.
Лорен вздрогнул, как зверек, испугавшийся шороха. Глянул на меня, потом его темно-карие глаза снова устремились вниз.
— Он... он часто навещал меня в последние месяцы. Ф-Финн, — признался Лорен. — Учил меня твоим привычкам... что тебе нравится, а что нет. Я хотел прийти на его похороны, но директор Харрис сказал, что это будет неуместно, учитывая, что я... должен быть твоим сенгилом. — На словах «должен быть» он сделал акцент.
Будто набираясь решимости, он поджал губы, и взгляд его стал жестким.
— Я пойму, если ты не хочешь, чтобы я был твоим сенгилом... Только скажи мне это прямо, и я найду другую работу.
Я вздохнул и проговорил устало:
— Еще один любитель драматизировать... прекрасно.
Лорен поднял на меня глаза — цвета кофе, как я отметил про себя — и надулся. Меня даже позабавило, как этот маленький котенок пытается ощетиниться. Трепет его сердца подсказывал, что это притворство и что, похоже, я задел его чувства.
～～～
Они и правда терпеть не могут, когда их обвиняют в драматизме.
～～～
— Прошу прощения, хозяин Илиш, — произнес Лорен отрывисто, но голос дрожал и поднимался выше с каждым словом. — Я уйду. — Он начал подниматься.
— Разве я разрешал тебе уйти? — отрезал я.
Лорен всхлипнул и опустился обратно на бетонный бортик фонтана.
И часа не прошло, а этот мальчишка уже начал меня раздражать. Мне не нравилась его показная жертвенность, но я не был идиотом и слишком хорошо знал подростков, чтобы не понимать: он просто криво вываливает свои чувства, как и все глупые юноши. Когда он окажется в моей квартире, проявится его истинная, воспитанная в Осеннем Доме натура, а не эта напуганная, неловкая тень, которая вроде бы и тянется ко мне, но в то же время хочет убежать как можно дальше.
Честно говоря, мне хотелось отвесить ему подзатыльник и приказать перестать вести себя как идиот. Но я вспомнил, кто он, и кто я, и подавил это желание.
Я — его хозяин, даже если сам пока не готов к новому сенгилу. А значит, как хозяин... я отвечаю за него и все его нужды — даже если это пока мне не по силам.
И тут мальчик меня удивил. Он медленно выпустил дым, а затем тихим, сдержанным голосом произнес:
— Я знаю, что мне никогда не стать им. Я даже пытаться не хочу... но я надеюсь, что все равно смогу быть для вас достаточно хорошим сенгилом, хозяин Илиш.
Я потушил сигарету, благодаря про себя теплое опиатное притупление, которое глушило во мне боль утраты.
— Ты справишься, Лорен, — сказал я. — Финн перестал быть моим сенгилом много лет назад. Никогда не сравнивай себя с ним — ради своего же блага. — Я поднялся, и, обернувшись, увидел, как по ступеням спускается директор Харрис. — Скажи ему, что с этого дня будешь жить со мной. — На лице Лорена, среди недоверия, проступила робкая радость; впервые я увидел его улыбку. — Он может провести свою дурацкую церемонию прощания, когда я буду готов для подобных мероприятий. Попрощайся. Надеюсь, Финн научил тебя готовить мне чай.
Лорен просиял, встал передо мной, смущенный, почесал затылок.
— Он... да, научил, — сказал он, и его настроение перевернулось на сто восемьдесят градусов. — Я всего на минутку и вернусь. — И мальчик сорвался с места, как пес, которому кинули любимый фрисби.
Я смотрел, как он убегает, почти вприпрыжку — как странный, придурковатый мальчишка, каким и окажется Лорен, — покачал головой и выдохнул с досадой.
Через час после того, как мы с Лореном вернулись в квартиру, работник из Осеннего Дома принес его вещи. У мальчика их было немного: чемодан с одеждой, которую составляли несколько комплектов однообразной формы школы-интерната, и две коробки с личными вещами. Мне не доставило душевных терзаний выделить ему бывшую комнату Финна — он и так ею почти не пользовался. Явился Джулиан, предложил помочь мне собрать немногие личные вещи, которые в ней остались, и вскоре мы вместе помогали Лорену раскладывать его пожитки.
— Смотри, тут полно... кухонного барахла, — заметил Джулиан, заглянув в коричневую коробку. Я посмотрел и увидел, что она и правда была набита специями, кухонной утварью и кулинарными книгами.
Лорен покраснел.
— Я обожаю готовить, — принялся он оправдываться после нервного смешка. — Директор бы сказал, что это мягко сказано. Я составил список всего, что узнал о ваших предпочтениях, хозяин Илиш. Думал, смогу готовить вам обеды, чтобы вам не приходилось заказывать еду в ресторане. — Он спохватился. — Только если вы хотите, конечно. Вам, наверное, нравится ресторанная еда... просто были такие мысли.
Джулиан вздохнул и покачал головой.
— Этот светловолосый ангел меня уже очаровал, — сказал он с улыбкой. — Надо будет попросить у Силаса своего сенгила. Лорен... а были еще Лорены в списке на место сенгила Илиша, или только ты? Я могу взять отказника, раз уж меня самого отбраковали в свое время.
— Был еще один, — ответил Лорен. Он раскладывал одежду в своей новой гардеробной. Его вкусы были не такими яркими, как у Финна: никакого тебе салатового и розового белья, от которых я закатывал глаза. — Но его отсеяли, когда ему было одиннадцать. Оказалось, он натурал! Но с новой селекционной программой Силаса такого больше не повторится.
Я поднял взгляд от коробки со специями, переспросил:
— Селекционной программой?
Лорен удивился, что я не в курсе, да я и сам был удивлен не меньше.
— Да, после того, что произошло с Джулианом... и этой неизбежной проблемой, что некоторые сенгилы не той ориентации... Силас начал проектировать определенные типажи сенгилов для химер. Я подслушал, как он говорил об этом с директором Харрисом. Скайтех будет создавать детей специально для каждой химеры и селить в Перспективу или другой приют, пока не придет время отправить их в Осенний Дом. Моя группа, скорее всего, последняя, кто рожден естественным образом.
Я никогда об этом не слышал. Любопытно. Я не был уверен, как к этому относиться. Силас, очевидно, не считал, что я имею право выбирать, какого мальчика хочу видеть своим сенгилом... но, с другой стороны, Силас уже прекрасно знал мой типаж.
— Любопытно, — озвучил я вслух часть своих мыслей. — Я был занят другими проектами Скайтеха и, видимо, пропустил объявление.
Если Лорену сейчас семнадцать, значит, мой следующий сенгил либо еще не родился, либо совсем младенец. Наши сенгилы заканчивали службу в разном возрасте. Я изначально планировал менять своих в тридцать — тридцать два, и пока не передумал. Неро отправил Килу в отставку в двадцать восемь, когда ему перестало нравиться, что тот его ровесник. Участь Уайатта пока неизвестна. Гаррету было все равно, ему лишь бы иметь под боком постоянного друга и любовника. Меня заинтересовало, что сейчас в стальных матерях создаются еще дети — я был уверен, что у нас всего пять таких установок. Но, впрочем, эмбрионы сенгилов можно имплантировать и женщине; Силас просто никогда не хотел этого для химер.
— Директор Харрис был рад, — продолжал Лорен. — Он всегда переживает за «отбракованных» сенгилов — им ведь очень тяжело. Я помню, как Силас сказал одному сенгилу, что он станет простым работником, а не личным сенгилом. Тот плакал, не осознавая, что это к лучшему. — Лорен пожал плечом, но его глаза засияли, когда он увидел, что держит Джулиан. — Это моя тетрадь с рецептами! — Он подошел, и они вдвоем увлеклись, листая ее.
Я решил, что в итоге он впишется в мою жизнь. Какое-то время мне будет нелегко, но со временем я привыкну. Бальзамом на мои раны станет день, когда мы сравняем с землей логово Джексонов, и я увижу, как все члены их семьи дохнут у меня на глазах.
В ту ночь, когда Лорен ушел спать в свою отдельную комнату, я сидел на диване с Джулианом. Мой друг смотрел на меня с тревогой, и небезосновательно, потому что я готовил себе дозу героина.
— Илиш...
— Ты обещал не нудеть. Это единственная причина, по которой я позволил тебе остаться на ночь, — ответил я, даже не взглянув на него, продолжая высыпать из пакетика порошковый героин, его еще называли Белым Китайцем. Силасу бы это не понравилось, особенно потому, что я не спросил разрешения, но кого волнует, что думает Силас? Тем не менее я решил оставить Джулиана рядом. Исключительно, потому что сам был неопытен, и, хотя темные голоса в голосе нашептывали мне про передозировку, я не хотел травмировать своего нового сенгила неожиданной находкой моего трупа на утро.
— Я знаю, и я же не осуждаю... — отозвался Джулиан, голос срывался, в нем слышался нервный надлом. — Просто... так странно смотреть, как ты готовишь порошок. Ты самый невинный в этом деле человек из всех, кого я знаю... особенно учитывая, что твои братья и Силас — конченные наркоманы.
Я продолжал делить белый порошок на дорожки своей банковской картой. Черные карты ввели пару лет назад, позаимствовав систему электронных платежей и переводов Interac, существовавшую до Фоллокоста. Деньги за наши покупки списывались с единого счета Казны Скайфолла. Больше не нужно было носить с собой наличные, и Силас мог следить за всеми нашими расходами. Систему разработали Аполлон и Артемис. Силас поручил им эту задачу, и с небольшой командой, под присмотром Гаррета, они запустили ее за два месяца. Теперь у каждой взрослой химеры была черная карта — из крашеной нержавеющей стали, с полным именем и набором цифр внизу. Любое заведение теперь принимало эти карты, достаточно было записать имя и номер. Аполлон и Артемис сперва хотели, чтобы мы ставили подпись, но Силас лишь усмехнулся и заявил, что ни один магазин не решится обмануть Корону. Он, как всегда, оказался прав.
— Ну, сегодня мне это нужно, — сказал я Джулиану, постучав уголком карты по столу, чтобы стряхнуть порошок. Передо мной были выложены две дорожки. Я протянул карту Джулиану и взял металлический сниффер, которых у Неро всегда было в избытке. — Можешь тоже попробовать, если хочешь.
— Нет, пожалуй, воздержусь... ограничусь парой дорожек оксиконтина, — ответил Джулиан все тем же нервным тоном. — Я... я переживаю за тебя, мой лев.
Я наклонился и втянул белый порошок, затем откинулся на диван. Джулиан молчал, пока наркотик входил в мою кровь, и приятное тепло заполняло тело. Эффект был сильнее, чем от сигарет, плюс горький привкус стекал по горлу.
Мои глаза закрылись, и я почувствовал, как расслабление медленно сползает от макушки до самых пальцев ног. И не только физическое — главное, что на мой измученный, скорбящий мозг опускалось тонкое одеяло, сглаживая острые края боли.
Это... именно то, что мне было нужно. Облегчение оказалось таким всепоглощающим, что я чуть не выдохнул от блаженства. Не знаю, что бы я делал без этих веществ, без каких-то медикаментозных средств, чтобы пройти долгий, одинокий путь скорби. Наверное, спился бы... кто знает.
Через какое-то неопределенное время я почувствовал, как Джулиан садится рядом. И только потому, что наркотическое одеяло держало меня в мягком полусознательном коконе, я позволил ему обнять меня и притянуть к себе. Так мы просидели довольно долго, пока я плавал по просторам райского пустого небытия. Внутри меня разливалось несравненное облегчение от того, что улей, что гудел в голове, погрузился под воду, и мысли больше не метались.
В конце концов я открыл глаза и снова начал постукивать черной картой по порошку. Джулиан издал недовольный возглас.
— Еще? — спросил он с сомнением. — Ты уверен?
— Если ты собираешься продолжать в том же духе, лучше уходи, — ответил я, хотя на самом деле не хотел, чтобы он уходил. В этот день мне не хотелось оставаться одному.
Думаю, мне в целом не хотелось быть одиноким.
— Ну, я не уйду... так что, видимо, мне придется заткнуться, — сказал Джулиан.
Я втянул еще две дорожки, откинулся на диван, позволил векам опуститься, а наркотикам — унести меня в место, где мне казалось, я мог бы остаться навсегда.
Когда сознание начало возвращаться, я с удивлением обнаружил, что нахожусь в горизонтальном положении, а моя голова лежит на коленях Джулиана. Он перебирал мои волосы, и от его прикосновений по телу расходились легкие щекочущие волны. Мне нравилось это ощущение, поэтому я не остановил его. Просто смотрел на телевизор, включенный без звука, и отдавался этой непривычной ласке.
Со временем его пальцы мягко скользнули по линии роста волос, потом спустились к шее, к плечам, начали поглаживать руку, а затем вновь вернулись к голове.
Через какое-то время я услышал, как он вздохнул, а затем — едва слышный шепот:
— Я все еще люблю тебя. Жаль, что у меня нет смелости сказать тебе это, когда ты в сознании.
Он всхлипнул, и рука, гладившая мои волосы, слегка задрожала.
— Иногда это убивает меня... знать, что ты никогда не полюбишь меня так же.
Я хотел что-то сказать, но понял, что под кайфом слишком глубоко ушел в свой мир. Его слова отскакивали от глухих стен, которые меня окружали. И на этот раз, когда я закрыл глаза, они открылись только через несколько часов. Джулиан уже заснул.
Под носом у него белели крупицы порошка, а металлический сниффер лежал на диване возле расслабленной ладони.