16. Чувства здесь - самоубийство.
Вечер опустился на лагерь серой, колючей вуалью. Воздух стал настолько густым и влажным, что казалось, его можно резать ножом. Надя, официально выписанная из лазарета, но всё ещё освобожденная от ночных марш-бросков, сидела в курилке около костра, разведенного принцем. Голова почти не болела, но внутри было неспокойно. Послеобеденное счастье Саши и Веры, их переплетенные пальцы и сияющие глаза оставили в душе Нади странный осадок — смесь искренней радости за брата и щемящей, горькой пустоты.
Рядом, сосредоточенно вырезая что то из яблока, сидел Тяпа. В свете углей его лицо казалось старше, а тени подчеркивали решительный разворот плеч. Он был единственным, кто сейчас не раздражал Надю своей суетой.
— Костя сказал про шоколад спросить, — не поворачивая головы, глухо произнес Тяпа. — Сказал, горький — самый полезный для головы.
Надя вздрогнула. Упоминание Кости отозвалось в животе тем самым странным трепетом, который она так старательно пыталась игнорировать весь день.
— Съела. Передай ему... ещё раз спасибо, — Надя обхватила колени руками, глядя на танцующие искры. — Валь, а он всегда такой?
Тяпа отложил нож и посмотрел на неё. В его взгляде не было насмешки, только какая-то древняя, не по годам мудрая печаль. Он знал Костю лучше всех в этом лагере, возможно, лучше, чем Кот знал сам себя.
— Какой «такой», Надь? — Тяпа поднял брови.
— Ну... странный. Ночью приходит, говорит какие-то вещи, от которых сердце замирает. А днем смотрит сквозь меня, будто я просто очередная девчонка из оцепления. То шоколад через тебя передает, то слова из него клещами не вытянешь. Он будто два разных человека.
Тяпа усмехнулся, и эта улыбка была горькой, как тот самый шоколад.
— Мы с Котькой на одном улице росли, Надь. Ты думаешь, там сказки на ночь читали? Нет. Там учили одному: если у тебя есть что-то дорогое, спрячь это так глубоко, чтобы никто не нашел. А если у тебя есть слабость — выжги её каленым железом. Костя научился этому лучше всех. Вот авторитетом и стал.
Надя затаила дыхание. Она знала, что у мальчишек было тяжелое детство, но Тяпа впервые говорил об этом так открыто.
— Он как дикий кот, — продолжал Валя, снова принимаясь за яблоко. — К нему просто так не подойдешь, особый подход нужен, что есть у тебя. Да, днем он отстраненный, не теряет свой статус, а искрений лишь ночью. Он не умеет быть «вместе» при всех, Надь. Для него это значит подставить спину под удар.
— Но Саша и Вера... — начала было Надя.
— Саша — это Гром. У него внутри сталь, он прет напролом. А Костя — он другой. Он выживал по-другому. Он не доверяет миру, Надь. Никогда не доверял. И если он к тебе приходит ночью — значит, ты для него стала чем-то, что он боится потерять на свету.
Слова Тяпы ударили наотмашь. Надя почувствовала, как к горлу подкатил комок. Она вспомнила холодный взгляд Кости днем и его мягкий голос в темноте лазарета. «Именно ночью меня тянет сюда, к тебе». Эти слова теперь обретали новый, пугающий и одновременно манящий смысл.
— Значит, он просто... боится? — прошептала она.
— Он не боится пуль, — отрезал Тяпа. — Он боится чувствовать. Для него это как по минному полю ходить.
В этот момент за их спинами хрустнула ветка. Надя резко обернулась. Из темноты, бесшумно, как тень, вышел Костя. Он был в своей неизменной куртке, воротник поднят, шапка низко надвинута на глаза. Его лицо было непроницаемым, а взгляд — холодным и колючим, как иней.
— Опять лясы точите? — бросил он, подходя к костру. Его голос звучал сухо, почти грубо. — Тяпа, тебя Гром искал. Кажется, по поводу снаряжения на завтра. С парашютами прыгать будем.
Валя быстро поднялся, отряхнул штаны от стружки скамейки и бросил на Надю быстрый, многозначительный взгляд.
— Понял, Кот. Иду.
Тяпа исчез в темноте так же быстро, как и появился. Надя осталась один на один с Костей. Тишина между ними была напряженной, тяжелой. Кот сел на место Тяпы, вытащил папиросу, но зажигать не стал — просто крутил её в длинных, тонких пальцах.
— Ну? — не глядя на неё, спросил он. — Что замолчала? О чем тебе Валька наплел?
— О тебе, — честно ответила Надя, чувствуя, как се рдце начинает разгоняться, ударяя в ребра. — О том, какой ты «дикий».
Костя хмыкнул, и в этом звуке было столько сарказма, что Надя невольно съежилась.
— Меньше слушай его. Тяпа любит драму. Мы в лагере, Надя, а не в театре. Здесь завтрак, тренировка, отбой. Всё остальное — мусор.
— Мусор? — Надя вспыхнула, обида снова обожгла её. — Значит, то, что ты приходил ночью... шоколад... это тоже мусор? Просто «лишние калории», как ты сказал?
Костя наконец повернул к ней голову. В свете догорающего костра его глаза казались абсолютно черными, бездонными. Он долго смотрел на неё, так долго, что Наде захотелось закричать.
— Это был просто жест вежливости, — отчеканил он. — Гром — мой друг. Ты — его сестра. Я не хочу, чтобы он дергался из-за того, что его сестре плохо. Вот и всё.
Ложь была такой явной, такой нарочитой, что Надя почувствовала физическую боль. Она видела, как напряжена его челюсть, как побелели костяшки пальцев, сжимающих папиросу. Он врал ей прямо в глаза, возводя ту самую стену, о которой говорил Тяпа.
— Понятно, — Надя встала, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Прости, что приняла «жест вежливости» за что-то другое. Видимо, я ещё не до конца пришла в себя после удара по голове. — Она усмехнулась, превращая все в шутку.
Брюнетка развернулась, чтобы уйти, но Кот внезапно бросил:
— Завтра с парашютами прыгаем... ты там настройся.
Надя не ответила. Она почти бежала к палатке, а слезы уже застилали глаза. Она влетела внутрь, упала на свою койку и зарылась лицом в подушку, давя рыдания.
Ей было больно. Но это была не та боль от удара Студера по голове. Это была острая, пронзительная ясность. Она поняла, что Тяпа был прав. Костя закрыт на десять замков, и он будет бить наотмашь каждого, кто попытается к ним прикоснуться. Но самое страшное было в другом: Надя осознала, что ей не всё равно. Что этот холодный, грубый и закрытый парень стал для неё важнее воздуха.
«Я влюбилась?», — эта мысль вспыхнула в голове, как сигнальная ракета. От неё стало страшно. Влюбиться в того, кто считает чувства «мусором», в того, кто прячется в тени и боится света — это было безумием.
***
Надя лежала в темноте, слушая дыхание спящей Веры, и чувствовала, как внутри неё, вопреки логике и страху, расцветает это хрупкое, болезненное чувство. Она понимала, что завтра Костя снова будет холодным. Снова будет вкладывать все силы в тренировки или игнорировать её. Но она также знала, что будет искать его взгляд в толпе. Будет ждать ночи. Потому что только ночью, на краткий миг, он становился настоящим.
А далеко у костра Костя так и сидел неподвижно. Он наконец прикурил папиросу, глядя в ту сторону, где исчезла Надя. Его лицо оставалось маской, но рука, державшая огонь, заметно дрожала. Он ненавидел себя за этот шоколад, за этот ночной поход в лазарет, за то, что сейчас его сердце билось в такт с её шагами. Но он знал — стена должна стоять. Ради неё. Ради него. Ради их шанса выжить. Чувства здесь — самоубийство.
_________________________________
Наконец-то дописала.
Извиняйте за такое долгое отсутствие, сейчас вообще времени нет, так как готовлюсь к соревнованиям, одни тренировки😭
Но все же постараюсь главы выпускать регулярно)
Ставьте звездочки, это очень мотивирует, ну и ждите продолжения.