4. Его надежда.
Утро в лагере началось не с привычного свистка, а с дикого крика. Надя вскочила с койки, сердце её колотилось бешено, отдаваясь гулким эхом в ушах. Из парней никого в палатке не было. Видимо все были на улице.
— Что там? — прошептала Надя, её голос дрожал от непонятного предчувствия.
Она молча откинула край палатки. Надя увидела. Лагерный двор был сплошным месивом из дерущихся тел. Кулаки мелькали в воздухе, стоны и хрипы сливались в один ужасающий гул. Это была настоящая битва, разгоревшаяся, как выяснилось позже, из-за нехватки горячей воды в душе. Такая нелепая причина для такой ярости, но в этом месте любая мелочь могла взорваться звериной жестокостью.
— Саша! — выдохнула Надя, её глаза метались в толпе, судорожно выискивая брата.
И вот она увидела его. Её Гром, её брат, был в самом центре схватки. Он дрался с каким-то высоким парнем из другой группы, и вид у Саши был ужасным. Над бровью — рассечённая рана, из разбитой губы сочилась кровь, а из носа ручьём лилось багровое, окрашивая серую ткань телогрейки. Он был меньше, но дрался с отчаянной, звериной яростью.
— Саша! — Надя рванулась вперёд, намереваясь броситься в эту мясорубку, вытащить его, заслонить собой. Мысль о том, что он там, избитый и истекающий кровью, разрывала ей грудь.
Но не успела она сделать и пары шагов, как сильные руки схватили её сзади. Надя забилась в них, дрыгая ногами, вырываясь, слёзы уже жгли глаза.
— Пусти! Саша! Пусти меня! — кричала она, но хватка была железной.
— Надя! Стой! Дура, не суйся туда! — Голос Кота, обычно ехидный и надменный, был резким, встревоженным, звучал прямо над её ухом. Он крепко обхватил её руками, оттаскивая от бойни. — Тебя же там затопчут! Убьют!
Жестокая правда его слов пронзила её панику. Она замерла, подняв на него полные страха и ярости глаза. Лицо Кота было напряжённым, челюсть стиснута. Он сам не участвовал в драке, но его взгляд, как и Надин, был прикован к Саше.
Внезапно грохот драки разорвали два оглушительных выстрела. Антон Вячеславович Вишневецкий, начальник лагеря, стоял на пороге главного барака, его автомат ещё дымился. Драка, словно по волшебству, замедлилась, а потом и вовсе прекратилась. Парни отшатнулись друг от друга, тяжело дыша, побитые, окровавленные.
— Что это за свинарник?! — Голос Антона, хоть и не был криком, прозвучал с леденящей властью. — Вас сюда отправили, чтобы вы были солдатами, а не шавками уличными! Хотите крови? Кровь для Родины проливайте, а не за право мыться! Все — в душ! И чтобы ещё одного удара я здесь не видел, иначе вниз спущу!
Парни, понурив головы, поплелись в сторону душа, кто хромая, кто прижимая руки к разбитым лицам. Саша, в рваной и окровавленной форме, тоже вышел из толпы. Он выглядел измождённым, но в его глазах всё ещё горел несломленный огонь. Кот отпустил Надю, его руки задержались на её талии на долю секунды, прежде чем опуститься.
***
Утро, начавшееся с кровавой бойни, было быстро забыто в беспощадном круговороте тренировок. Антон Вячеславович с первых же минут показал, кто здесь хозяин. Они бегали до жжения в лёгких, ползали по грязи до ссадин, учились рукопашному бою, пока не начинали ныть все мышцы. Им вбивали в головы, как бить, как защищаться, как выживать.
Саша, верный своему прозвищу, оказался в своей стихии. Его уличные инстинкты, отточенные годами выживания, сделали его беспощадно эффективным в боевых упражнениях. Он был быстр, силён и абсолютно бесстрашен. Неудивительно, что вскоре Антон Вячеславович, заметив его природные лидерские качества, назначил его старшим их группы. Гром. Это имя теперь стало не просто прозвищем, но и знаком его власти.
***
После изнурительной тренировки воздух в курилке был плотным от сигаретного дыма и усталых разговоров. Парни сидели, привалившись к деревянным стенам, затягиваясь самокрутками. Их лица были покрыты грязью и потом, тела ныли.
— Чёртовы инструкторы, — пробормотал Тяпа, выпуская кольцо дыма. — Мои руки как чугунные. Еле шевелю ими.
Кот, облокотившись спиной о стену, с сигаретой в зубах, лишь усмехнулся.
— Размяк, Тяпа? Это только цветочки. Самое интересное начнётся, когда нам дадут ножи.
Надя, сидевшая чуть поодаль, наблюдала за ними. Она чувствовала ту же боль, то же жжение в мышцах, но старалась не показывать виду. Ей хотелось хоть на минуту отвлечься от гнетущего напряжения. Она заметила Принца, который, несмотря на усталость, выглядел бодро. Он достал ещё одну сигарету.
— Принц, — тихо спросила Надя, — у тебя найдётся ещё?
Принц удивлённо поднял бровь. — Ты куришь, Надя? — Он помедлил, и лёгкая, но невинная усмешка тронула его губы. — Ну, конечно. Держи. — Он протянул ей папиросу и прикурил.
Надя сделала затяжку. Едкий дым обжёг горло, но этот знакомый горьковатый вкус почему-то успокаивал. Она отошла чуть дальше от основной группы, и Принц, почувствовав, что ей нужно немного уединения, последовал за ней. Они стояли в приятном молчании, наблюдая, как серый дым вьётся в сгущающемся воздухе.
— Итак, Надя Громова, — начал Принц, и его голос был на удивление мягким. — Что такая девушка делает в таком месте? Редкий случай.
Надя выдохнула дым. — То же, что и все, я полагаю. Некуда идти. И мой брат, Саша... я ведь везде за ним.
— Гром, — кивнул Принц. — Твой брат — это сила. Очень бережёт тебя. Ты, должно быть, рада, что он с тобой.
— Больше чем рада, — призналась Надя, и на её губах появилась искренняя улыбка. — Он... моя опора. Всегда был. С тех пор, как дедушка умер. — Тень грусти пробежала по её лицу.
— А ты, Принц? Почему ты здесь?
Принц долго затянулся. — Скажем так, у меня был талант к... приобретению чужого. Власти решили, что мои таланты лучше пригодятся Родине в другом качестве. — Он спокойно усмехнулся, но без всякой весёлости. — И, наверное, они правы. Проще воровать секреты, чем хлеб, верно?
Они ещё долго разговаривали, делясь обрывками своих жизней, находя общие точки соприкосновения в этом вынужденном сожительстве и жестоком перевоспитании. Принц был обаятелен, его вопросы казались не столько назойливыми, сколько искренне любопытными. Надя чувствовала с ним странное, мимолётное спокойствие. Наконец, они вернулись к остальным, догорающие угольки их сигарет светились в сумерках.
***
Позже той ночью, когда все уже улеглись в своих спальных мешках, Надя всё ещё не могла уснуть. Беспокойство гудело под кожей. Даже разговоры в курилке, даже успокаивающее присутствие Саши рядом не могли унять тоски в её сердце. Она тихонько выскользнула из палатки, стараясь никого не разбудить, и пошла к краю лагеря.
Это место она нашла недавно — невысокий обрыв, нависающий над оврагом, где редкие сосны шептали свои тайны ветру. Суровая, но по‑своему красивая пустошь, принадлежавшая только ей. Луна, тонкий серп в бездонном небе, отбрасывала длинные, искажённые тени.
Надя села на холодный камень, притянув колени к груди. Она вспоминала дедушку, его добрые руки, запах его трубки. Вспоминала их маленькую уютную квартиру, утренний солнечный свет, сладкий вкус дикой малины. Всё это казалось такой далёкой жизнью, сном из другого мира. Что сказал бы дедушка, если бы увидел её сейчас? Ребёнок в солдатской форме, учащийся убивать.
Нахлынула волна глубокой, пронзительной грусти. Будущее простиралось перед ними, неизведанное, пугающее. Смогут ли они когда‑нибудь стать свободными? В безопасности? Смогут ли они когда‑нибудь снова ощутить простую радость тихого, солнечного утра? Вопросы клубками скручивались в её животе, тугими узлами страха и отчаяния.
Слёзы, горячие и беззвучные, потекли по её лицу, оставляя влажные дорожки на грязных щеках. Она уткнулась лицом в колени, беззвучный, душераздирающий всхлип сотрясал её хрупкое тело. Она не хотела быть сильной. Она просто хотела быть ребёнком, в безопасности, в объятиях дедушки.
Мягкий хруст гравия нарушил тишину позади. Надя вздрогнула, затем медленно обернулась. Саша стоял там, одинокая фигура на фоне бледной луны, сигарета тлела в его руках. Он подошёл, его движения были тихими и осторожными, и сел рядом с ней на холодный камень. Он ничего не сказал, просто обнял её за плечо, его рука была тяжёлой и надёжной.
Надя не сопротивлялась. Прорвало плотину. Она прижалась к нем у, уткнувшись лицом в его плечо, и зарыдала, выпуская наружу весь скопившийся страх и горе.
— Саша, — выдавила она сквозь слёзы, её голос был приглушённым. — Здесь так ужасно. Я скучаю по дедушке. По всему. Что, если... что, если мы никогда не выберемся? Что, если они сделают из нас настоящих чудовищ? Я не хочу быть чудовищем, Саша! Я просто хочу домой!
Саша крепко обнял её, гладя по волосам. Он чувствовал, как её маленькое тело дрожит, как её слёзы промокают его форму, и внутри него вспыхнуло жгучее, яростное желание защитить. Он видел не жёсткую уличную девчонку, а испуганного ребёнка, который плакал по своему дедушке. Он ненавидел это место, ненавидел то, что оно делало с ней, с ними обоими. Но он не мог показать слабости, не сейчас. Он должен был быть сильным. Для неё.
— Тссс, Надя, тихо, — прошептал он, его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Ты не станешь чудовищем. Никогда. Ты Громова. Моя надежда. Мы пройдём через это. Вместе. Я обещаю. — Он прижал её к себе. — Я здесь. Я никуда не уйду. Мы найдём дорогу обратно, слышишь? В место, где не будет войны, не будет драк. Только мы.
Он сидел, молча обнимая её, его собственное сердце было тяжело от горя, которое он не мог выразить. Он тоже скучал по дедушке. Скучал по их старой жизни, по их простым шалостям. Но ради Нади он будет стеной, крепостью. Он примет каждый удар, отведёт любую опасность. Он будет громом, который разгонит тьму от её света. Он закрыл глаза, его решимость крепла с каждой её слезинкой. Они выживут. Он об этом позаботится.
__________________________________
Вот такая не очень веселая глава(
Думаю, сегодня ещё одну выпущу, а если не успею, то завтра.
Не забывайте ставить звездочки и делитесь своим мнением по поводу истории в комментариях)