25 часть
Те несколько недель после Будапешта я прожила в состоянии глубокого оцепенения. Петербург встретил меня хмурым небом и холодным ветром с Невы, который, казалось, выдувал из меня последние остатки тепла. Я отменила все консультации, сказалась больной. Мир сузился до размеров моей квартиры: белые стены, тиканье часов, навязчивый шум холодильника.
Подозрение о беременности быстро превратилось в уверенность. Тест, купленный в аптеке на углу, показал две жирные полоски с беспощадной четкостью. Я сидела на холодном кафеле ванной и смотрела на эту пластиковую палочку, как на приговор. Не было ни паники, ни радости. Была ледяная, всепоглощающая пустота. Внутри меня росла жизнь — частичка его, частичка нас, частичка той любви, что сгорела дотла. Ирония была чудовищной.
Я не писала ему. Не звонила. Что я могла сказать? «Поздравляю, ты будешь отцом, но мы больше не вместе»? Это выглядело бы как шантаж. Как последняя попытка вцепиться в него. А я слишком гордилась — или была слишком сломлена — для этого.
Вместо этого я пошла к врачу. Подтвердила. Слушала, как на УЗИ бьётся крохотное, частое сердечко. Это был самый одинокий звук в мире. Я вышла из клиники, сжимая в руке снимок с нечётким серым пятнышком, и поняла, что должна принять решение не за нас, а за себя. И за него. За этого маленького человека, который ни в чём не был виноват.
Тем временем его сезон катился к своему драматичному финалу. Он всё ещё боролся за чемпионство, но в его гонках появилась какая-то отчаянная, почти саморазрушительная неуклюжесть. Он допускал ошибки, которых не делал раньше. Комментаторы шептались о «нервном срыве», о «давлении». Я смотрела его интервью. Его глаза на экране были пустыми. Он говорил правильные слова о борьбе до конца, но в них не было огня. Только пепел.
За две недели до финала в Абу-Даби мне пришло письмо. Настоящее, бумажное, в толстом кремовом конверте с логотипом его юридической фирмы. Мои руки дрожали, когда я вскрывала его. Внутри лежало несколько документов на итальянском и английском, сопроводительное письмо от его адвоката и... небольшое, написанное от руки письмо от него. На обычном листе в клетку, вырванном из блокнота.
Письмо адвоката было сухим и формальным. В нём излагалось «окончательное и бесповоротное решение месье Леклера» относительно «вопросов, обсуждавшихся ранее». Фактически, это был отказ от всех наших планов, даже от тех, что строились в тайне. Приводились ссылки на пункты контракта, которые делали «публичные обязательства личного характера» необходимыми для продления сотрудничества с командой. Вежливым, не оставляющим пространства для манёвра языком меня вычёркивали из его будущего.
А потом — его письмо. Почерк был неровным, буквы то съезжали вниз, то взлетали вверх, будто писалось на коленке в движущейся машине.
«Рина.
К тому времени, как ты это прочтёшь, я, наверное, уже всё подписал. Адвокат говорит, это единственный способ. Для всех. Я ненавижу каждое слово в этих бумагах. Я ненавижу себя за то, что подпишу их.
Ты была права в Будапеште. Я не сделал выбор. И поэтому выбор сделали за меня. Ты сказала — или эта жизнь, или ты. И эта жизнь, похоже, сильнее. Она пожирает всё. Даже меня самого.
Не жди меня на финише. Мне нечего будет тебе привезти. Только разочарование.
Я прошу у тебя прощения за всё. За каждый момент боли, что я тебе причинил. За каждую ложную надежду. Ты заслуживала всего света в мире, а я принёс тебе только тень.
Я не смею просить ничего для себя. Но если у тебя когда-нибудь будет возможность... просто помни, что ты была самой настоящей вещью в моей жизни. Моей единственной константой. И я буду носить это знание в себе, пока живу. Как единственный трофей, который что-то стоит.
Прощай.
S.»
Я перечитывала эти строки снова и снова, пока буквы не расплылись перед глазами. В них не было попыток оправдаться. Не было просьб. Только признание поражения. И прощание. Самый честный поступок, на который он оказался способен.
Я не плакала. Слёзы, кажется, закончились. Я сложила его письмо, убрала в ту самую коробку, где лежали серебряный кулон и схема трассы. Закрыла крышку. Закрыла главу.
На финальную гонку в Абу-Даби я не смотрела. Вместо этого я пошла на длинную прогулку по набережной. Ветер с залива был холодным и резким. Я положила руку на ещё плоский живот и говорила с ним. Говорила о том, что он будет любим. Что у него будет дом, полный света и спокойствия. Что ему не придётся выбирать между долгом и сердцем. Что я сделаю всё, чтобы его мир был простым и честным.
Когда я вернулась домой, в ленте новостей уже бушевали заголовки: «Леклер проиграл титул в последнем круге!», «Драма в Абу-Даби: чемпионская мечта Ferrari разбита!». Я пролистала мимо. Это больше не имело ко мне отношения.
Через несколько дней пришла ещё одна новость, уже из светской хроники: «Шарль Леклер и дочь титульного спонсора Ferrari замечены вместе на частном курорте в Швейцарии. Слухи о помолвке набирают обороты». К новости прилагалось фото: он в тёмных очках, она, улыбающаяся, рядом. Между ними была дистанция в целый метр, но для прессы и этого было достаточно.
Я выключила компьютер. Моё решение было окончательным. Я не расскажу ему о ребёнке. Это станет моей тайной. Моим щитом и моим наказанием одновременно. Наказанием за то, что поверила в сказку. Щитом для моего сына от того безумного, требовательного мира, который сломал его отца.
Я начала готовиться к материнству в полном одиночестве. Как спартанец. Подруги догадывались, но не лезли с расспросами, видя моё состояние. Вика однажды тихо спросила: «Он знает?» Я покачала головой. Она обняла меня и сказала: «Ну и хрен с ним. Будем сами справляться. У нас, русских баб, и не такое получалось».
Роды были тяжёлыми. Долгими. Когда я впервые услышала его крик — чистый, яростный, живой — во мне что-то переломилось. Боль, страх, одиночество отступили, уступив место всепоглощающей, животной любви. Его положили мне на грудь — маленького, сморщенного, прекрасного. У него были его глаза. Те самые, серо-зелёные. Я смотрела на это крошечное личико и знала: это мой сын. Мой Лео. Мой свет, рождённый из тьмы.
В тот момент, держа его на руках, я окончательно отпустила Шарля. Не с ненавистью. С тихой, грустной благодарностью. Благодарностью за этот подарок. За этого мальчика, который стал моим новым смыслом, моей новой, настоящей константой.
А где-то далеко, в другом мире, человек с такими же глазами, возможно, подписывал очередной контракт или давал интервью о «светлом будущем». Его гонка продолжалась. Но моя — та, что действительно имела значение, — только что началась. На этот раз я ехала не за призом, а за будущим. И я была готова выиграть эту гонку ради того, кто теперь спал, посапывая, у меня на груди.