24 часть
Сезон, который должен был стать для него освобождением, превратился для нас в самую изнурительную гонку на выживание. Не на трассе — там Шарль был великолепен, агрессивен, точен. Он лидировал в чемпионате после пяти этапов, и каждая его победа была ударом кулаком по столу переговоров с командой. Нет, наша личная гонка шла в тени. В мире «грязного воздуха» — термина, обозначающего турбулентные потоки за машиной, которые мешают идущему сзади. Так и мы: каждый его шаг вперёд создавал невидимую, но мощную турбуленцию, которая бросала меня из стороны в сторону.
Наши встречи стали напоминать операции спецназа. Анонимные номера, заранее условленные места в нейтральных городах — Цюрих, Дубай, даже разок в Праге. Никаких совместных вылетов, никаких публичных пространств. Гостиничные номера, наглухо закрытые шторы, разговоры шёпотом, будто за стенами везде скрывались микрофоны. Романтики в этом не было. Была лихорадочная, нервная близость двух заговорщиков, которые крадут друг у друга время у целого мира.
Он приезжал измотанный. Не физически — морально. Каждая победа давалась ему дорогой ценой: новые требования команды, пристальное внимание прессы, всё более настойчивые намёки семьи. Он рассказывал мне об этом, лёжа в темноте, глядя в потолок, сжимая мою руку так крепко, что кости ныли.
— Сегодня на дебрифинге директор сказал: «Победы — это отлично, Шарль. Но помни, чем выше ты взлетаешь, тем серьёзнее будут последствия падения. И тем внимательнее все следят за тем, кто летит рядом с тобой». — Он повернулся ко мне, и в тусклом свете с улицы его глаза были огромными и тёмными. — Они знают, Рина. Не факты, но чувствуют. Чуют слабину. Мою... привязанность.
Меня тошнило от этой атмосферы слежки и подозрений. Моя собственная работа в McLaren (я всё ещё консультировала их удалённо по ряду проектов) стала отдушиной. Там царила прямая, почти братская энергетика Ландо. Он иногда звонил, болтал о пустяках, спрашивал совета по какому-нибудь глупому посту. И однажды, не к месту, спросил:
— Слушай, а ты с ним ещё видишься?
Я замолчала, застигнутая врасплох.
— С кем?
— Ну, с нашим мрачным принцем из красных. Чувак, он в этом сезоне будто с цепи сорвался. Или влюбился. Обычно это одно и то же.
— Не знаю, о чём ты, — буркнула я, но щёки горели.
— Ладно, ладно, не выдавай. Просто... будь осторожна, русская. В его мире сжигают не только резину. Там и сердца на пепел пускают запросто.
Предупреждение Ландо оказалось пророческим. Перед Гран-при Канады, где Шарль был фаворитом, в одном из уважаемых, но жёлтоватых итальянских изданий вышла статья. Без прямых обвинений, но с прозрачными намёками. Дескать, «недавно разведённый пилот Scuderia Ferrari, кумир миллионов, находит утешение не в объятиях титулованных красавиц, а в обществе куда более скромной, но, как говорят, невероятно близкой ему по духу особы из мира спортивного менеджмента». Далее следовал туманный намёк на «восточноевропейские корни» этой особы и её «недавнее тесное сотрудничество с одной из команд-соперниц».
Статья не называла имён. Но для посвящённых пазл складывался мгновенно. Мой телефон взорвался. Первой позвонила Вика: «Риш, это про тебя? Ты втихую с ним?!» Потом Джеймс из Ferrari (бывший мой начальник), сухим, как пустыня, голосом: «Рина, вам, как профессионалу, должно быть понятно, какие риски несёт подобная... осведомлённость прессы. Ради вашего же будущего, рекомендую максимальную сдержанность». Худшим был звонок от его личного менеджера, Себастьена: «Мадемуазель, Шарль не может сейчас разговаривать. Он просил передать: молчите. Ничего не подтверждайте и не отрицайте. И... прекратите любые контакты. На неопределённое время. Ради него».
Я сидела в своей петербургской квартире (я переехала из Москвы, пытаясь запутать следы), сжав телефон в онемевших пальцах. Меня не спрашивали. Мне приказывали. «Ради него». Как будто мои чувства, моя репутация, моя жизнь не имели значения.
Он написал мне поздно ночью, с заблокированного номера. Всего одну строку: «Прости. Это моя война. Не ввязывайся. Жди.»
Я не ответила. Во мне кипела ярость. Ярость на него, на его систему, на эту унизительную роль тайной греховной слабости, которую нужно прятать. Я была не его «константой». Я была его проблемой.
Мы не виделись два месяца. Два месяца я следила за его гонками по телевизору, как миллионы других. Он выиграл в Канаде. Стоя на подиуме, он не улыбался. Он смотрел прямо в камеру, и его взгляд был стальным, пустым. Потом было поражение в Англии из-за поломки, яростная, почти суицидальная борьба в Австрии, где он отыграл десять позиций и ворвался в тройку. Он гонялся с ожесточением загнанного зверя. И с каждым таким подвигом он отдалялся от меня ещё на милю. Он погружался в свою битву с такой всепоглощающей страстью, что для чего-то другого места уже не оставалось.
Наша следующая, и, как оказалось, последняя настоящая встреча произошла в Будапеште. Это было безумием — встречаться в паддоке, пусть и в глухой, дождливой Венгрии. Но он настоял. Прислал шифрованное сообщение с координатами и временем: служебный гараж, поздно вечером, после всех работ.
Я пришла, чувствуя себя шпионом в дешёвом триллере. Он ждал меня в полутьме, среди запаха машинного масла и резины. Он выглядел ужасно. Исхудавшим, с ввалившимися щеками. Но глаза горели лихорадочным блеском.
— Я не могу больше так, — выдохнул он, не дав мне сказать ни слова, схватив за плечи. — Эта тишина между нами... она убивает меня хуже любой неудачи на трассе.
— Ты сам приказал молчать, — холодно напомнила я, не поддаваясь на его прикосновение.
— Я знаю! И я был идиотом. Я думал, смогу защитить тебя, отгородив. Но я только отгородил себя от единственного, что имеет смысл.
Он прижал лоб к моему плечу, и всё его тело дрожало от напряжения.
— Контракт... они выдвинули финальный вариант. Десять лет. С условием «стабильного публичного образа». Они хотят объявить о моей помолвке. Осенью. После чемпионата.
Ледяная пустота разлилась у меня внутри.
— С кем?
— Не важно! — он оторвался, его лицо исказила гримаса боли и гнева. — С какой-нибудь благопристойной манекенщицей из хорошей семьи! Это часть сделки! Но это не будет настоящим, Рина! Это будет ширма! А мы... мы сможем быть вместе тайно. У меня будут ресурсы, влияние... Я смогу обеспечить тебе безопасность, комфорт...
Я слушала этот бред, и во мне росло нечто большее, чем разочарование. Отвращение.
— Ты предлагаешь мне стать твоей... любовницей? Пока твоя «благопристойная» жена будет красоваться с тобой на обложках? Ты слышишь себя, Шарль?
— Это единственный способ! — закричал он, и его голос эхом отозвался в пустом гараже. — Или ты хочешь, чтобы меня раздавили? Чтобы я потерял всё? Ты же говорила, что веришь в меня!
— Я верила в тебя, а не в эту грязную сделку! — парировала я, и слёзы, наконец, хлынули из глаз, смешиваясь с яростью. — Я верила, что ты сможешь быть свободным. Что твоя победа даст тебе силу сказать «нет»! А ты... ты просто хочешь купить себе право на маленький, тёмный уголок личного счастья, спрятанный ото всех. Это не свобода, Шарль! Это другая клетка! И я не хочу быть птицей в этой клетке!
Мы стояли друг против друга, разделённые внезапно прорвавшейся правдой. Он видел моё отвращение. И, кажется, впервые увидел себя моими глазами — не героя, борющегося с системой, а её заложника, готового на сделку с совестью.
— Что же ты хочешь? — прошептал он, и в его голосе звучало отчаяние. — Чтобы я бросил всё? Карьеру, команду, долги?
— Я хочу, чтобы ты выбрал! — выкрикнула я. — Раз и навсегда! Или эта жизнь, со всеми её правилами, помолвками и контрактами. Или... или я. Но открыто. Честно. Без масок и гаражных встреч. И если ты не можешь... — голос мой сломался. — Тогда отпусти меня. Пока мы ещё не начали ненавидеть друг друга за эту невозможность.
Он смотрел на меня, и в его глазах шла гражданская война. Любовь против долга. Жажда жизни против страха падения. Я видела, как он хочет сказать «да». Как вся его душа рвётся ко мне. Но за его плечами стояли призраки: отец, вложивший в него всё; команда, построившая вокруг него машину; нация, ожидавшая своего чемпиона.
Он опустил голову. Просто опустил. Без слов. Это был самый страшный ответ из всех возможных.
— Я понимаю, — тихо сказала я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Прощай, Шарль.
Я повернулась и пошла к выходу. Он не остановил. Только когда я уже взялась за ручку тяжёлой металлической двери, его голос, сдавленный, разбитый, донёсся сзади:
— Рина... прости меня.
Я не обернулась. Просто вышла в промозглый венгерский дождь, который смешался со слезами на моём лице. Дверь гаража закрылась за мной с глухим, окончательным стуком.
В самолёте обратно в Петербург я смотрела в иллюминатор на проплывающие облака. Во рту был вкус пепла и соли. Кулон с зелёным светом я сняла и зажала в кулаке так сильно, что острые края впились в ладонь. Боль была живой, настоящей. В отличие от той химеры, за которой я только что гналась.
Он сделал свой выбор. Вернее, отказался его сделать. А значит, выбор оставался за мной. И я его уже сделала, выйдя из того гаража. Оставалось только жить с последствиями. И с тихим, зарождающимся подозрением, которое уже неделю кружило у меня в голове, а теперь, в гулкой пустоте после разрыва, оформилось в леденящую душу догадку. Задержка. Тошнота по утрам. Необъяснимая усталость.
Судьба, казалось, готовила свой самый жестокий и ироничный вираж.