23 часть
Монако. Место, где всё началось для него, и где, как мне казалось, наша история должна была получить шанс. Иллюзия была красивой, как огни казино, отражённые в ночной воде. Но под ней скрывались те же подводные течения, что и всегда.
После гонки, после его блестящего второго места под безумный рев трибун, мы оказались в его тайном убежище — небольшой, скрытой от посторонних глаз квартире в районе Фонвьей. Воздух был густым от запаха шампанского, его адреналина и моих тихих надежд.
Он был на пике — глаза горели, жесты были резкими, широкими. Он смеялся, разливая воду по стаканам, рассказывая, как обошёл Хэмилтона в повороте «Нувель Шикана». Он был богом, покорившим свою домашнюю трассу. И всё же, я видела — глубоко в этих сияющих глазах, за фасадом триумфа, пряталась тень. Знакомая, неустранимая усталость.
— Ты видел их лица? — говорил он, сжимая пластиковый стаканчик так, что он затрещал. — Менеджмент, спонсоры? Я сделал всё, что они хотели. Идеальный уик-энд. Идеальный пиар. Теперь они довольны. Теперь они оставят меня в покое хоть на неделю.
— На неделю? — тихо переспросила я, прислонившись к косяку двери на балкон.
Он повернулся ко мне, и его улыбка на мгновение стала горькой.
— В этой жизни неделя — это вечность, Рина. А потом начнётся снова. Переговоры по контракту. Фотосессии. Приёмы. Вопросы... вечные вопросы.
Он подошёл к столу, где среди бумаг с телеметрией лежало конверт с изящным, узнаваемым почерком. Письмо от его бабушки. Он не стал его прятать. Он позволил мне видеть обрывки фраз: «...твоё положение обязывает...», «...будущее семьи...», «...пора подумать о серьёзных шагах...».
— О чём они просят? — спросила я, уже зная ответ, но желая услышать его от него.
Он потёр переносицу, внезапно сникнув.
— О стабильности. О гарантиях. Контракт с Ferrari — это не просто бумага. Это... брачный контракт со всей нацией. Они хотят знать, что их инвестиции защищены. Что их лицо чемпиона — не скомпрометировано. Что есть план. На десятилетия вперёд.
— И в этот план я не вписываюсь, — констатировала я. Не с упрёком. Просто как факт.
Он резко обернулся.
— Ты — единственное, что вписывается в МОЙ план! — голос его сорвался, выдав то напряжение, что он пытался скрыть. — В план Шарля. Не Леклера-пилота, не Леклера-бренда. Просто человека. Но они не покупают человека, Рина. Они покупают образ. Им нужна картинка. Красивая, безопасная, вечная.
Он подошёл ко мне, взял мои руки в свои. Его пальцы были холодными, несмотря на жару.
— Я борюсь. Клянусь тебе. Каждый день. Я говорю им, что моя личная жизнь — вне обсуждения. Что я сам решу, когда и с кем. Но давление... — он зажмурился. — Иногда я чувствую себя в болиде не на трассе, а в этих бесконечных переговорах. И с каждой минутой стенки кабины сдвигаются всё ближе. Скоро просто не останется воздуха.
Я смотрела на него — этого невероятного атлета, выдерживающего перегрузки в пять G, и видел, как он буквально сгибается под невесомым грузом ожиданий. Его сила была бесполезна против этого. Любовь, которую я читала в его взгляде, — тоже.
— Что будет, если ты скажешь «нет»? — спросила я, уже зная ответ.
— «Нет» чему? Контракту? Они сломают меня. Юридически, финансово, медийно. «Нет» их планам насчёт... семьи? Они будут давить до тех пор, пока я не сломлюсь или не найду «подходящий» вариант. Они уже предлагали «варианты». — Он произнёс это слово с таким отвращением, что мне стало физически плохо.
В ту ночь мы были вместе. Это не было страстным побегом от реальности. Это было медленное, горько-сладкое прощание с иллюзией, которой мы так цеплялись. Каждое прикосновение было пропитано осознанием хрупкости этого момента. Каждый поцелуй был словно печать на договоре, у которого истекал срок действия.
Под утро, когда первые чайки начали кричать над портом, а свет только-только начал окрашивать горизонт в перламутровые тона, он лежал, смотря в потолок, и гладил мои волосы.
— Я придумал, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Есть один способ. Рискованный. Но если я выиграю чемпионат в этом году... Это даст мне невероятную рыночную силу. Я смогу диктовать условия. Смогу сказать: «Вот он я, ваш чемпион. И вот она — моя жизнь. Примите это или ищите другого». Они не найдут другого. Не сейчас.
Он повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул тот самый азартный огонь, который я видела только на трассе.
— Дай мне этот сезон, Рина. Один сезон. Я буду бороться как одержимый. За титул. За нас. А ты... будь рядом. Как можешь. Жди меня на финише. Не сдавайся.
Я смотрела в его глаза, веря каждому слову. Веря в его силу, его талант, его отчаянное желание быть свободным. Но сердце моё, предательское, сжималось от леденящего страха. Страха не за него. За нас. Потому что ставки в этой гонке были выше, чем в любой другой. Он ставил на кон всё — карьеру, наследие, будущее. А я... я должна была поставить на него свою веру, своё время, свои последние силы, зная, что даже чемпионский титул может не стать тем щитом, о котором он мечтал.
— Я боюсь, — прошептала я, наконец признавшись в этом вслух.
— Я тоже, — признался он, прижимая мою ладонь к своему сердцу. Оно билось часто и сильно. — Но я боюсь больше остаться в этой клетке без тебя. Это придаёт мне сил.
Мы замолчали, слушая, как просыпается город. Звонок его телефона разорвал тишину, как нож. Он взглянул на экран и замер. Это был не менеджер. Это был код, означавший срочный созвон с главой команды.
— Мне нужно ответить, — сказал он, уже поднимаясь с постели. В его движениях, в тоне голоса уже была другая личность — собранная, целеустремлённая, публичная. — Это по поводу контракта. Возможно, они уже получили мои предварительные условия.
Он вышел на балкон, притворив за собой стеклянную дверь. Я видела его силуэт на фоне розовеющего неба. Он говорил, жестикулировал, его поза выражала жёсткость и уверенность. Он боролся. В тот самый момент, за меня, за нас, за своё будущее.
А я лежала в постели, всё ещё хранящей его тепло, и смотрела на конверт с письмом от бабушки. Надменный, элегантный шрифт казался мне внезапно враждебным. Это был не просто совет родственника. Это был голос системы, голос того самого мира, который сформировал его и теперь требовал обратно.
Когда он вернулся, его лицо было непроницаемым.
— Они согласны обсуждать, — сказал он коротко. — Но требуют моей полной концентрации на сезоне. Никаких «отвлекающих факторов». Их слова.
— Я «отвлекающий фактор», — сказала я без эмоций.
— Ты — моя причина биться! — резко парировал он. — Но они не должны этого знать. Не сейчас. Поэтому... — он сел на край кровати и взял моё лицо в руки. — Поэтому нам нужно быть осторожнее, чем когда-либо. Никаких намёков. Никаких случайных встреч. Только... тишина и работа. А потом, когда всё будет кончено...
Он не договорил. Поцеловал меня. Этот поцелуй был клятвой. И прощанием одновременно.
Провожая меня к выходу (мне нужно было улетать в Милан на встречу, ему — на дебрифинг с командой), он обнял меня в дверном проёме, спрятав лицо у меня в шее.
— Всего один сезон, — прошептал он мне в волосы. — Продержись. И верь в меня.
— Я верю в тебя, Шарль, — ответила я, обнимая его в ответ. — Но я боюсь этого мира. Он не прощает любви.
Он отстранился, и в его глазах я увидела ту же самую, леденящую душу правду. Он её знал. Но выбирал бой. Потому что другого выхода для него не существовало.
«До скорого, константа», — сказал он на прощание, и в его голосе прозвучала твёрдая, гоночная решимость.
Я вышла на улицу, в утреннюю прохладу Монако. Воздух пах морем, дорогими духами и... порохом. Предчувствием большой, решающей битвы. Я знала, что он бросит все силы на этот сезон. Что будет гоняться как одержимый. Что будет рисковать больше, чем когда-либо.
И я знала, что моя роль в этой гонке — ждать на пит-лейн. Молча. С верой в сердце и ледяным страхом в душе. Готовая либо принять его на финише победителем, который завоевал себе право на счастье, либо... стать молчаливым свидетелем его последнего, самого страшного схода. Не на трассе. В жизни.