20 часть
Саудовская Аравия встретила нас ослепительным, почти агрессивным светом и стерильным запахом нового, сверкающего паддока. Напряжение после инцидента с передатчиком висело между мной и Шарлем незримой, но прочной стеной. Мы не пересекались. Я видела его мельком на трассе — сосредоточенного, замкнутого. Он не искал моего взгляда. И я не искала его. Казалось, мы молчаливо договорились следовать его же совету: «Забудь. Это конец».
Но «Формула-1» — мастер по ироничным поворотам сюжета.
Вечером в субботу, после квалификации (Ландо — потрясающе третий, Шарль — разочаровывающе девятый), наша команда McLaren и команда Ferrari были приглашены на один и тот же благотворительный ужин. Мероприятие формальное, с участием местных шейхов и крупных спонсоров. Моё присутствие как координатора по коммуникациям с ключевыми рынками было обязательным.
Я надела строгое тёмно-синее платье, собранное у ювелира в пучок, минимум макияжа. Моя задача была — быть тенью, но тенью компетентной. Общаться, налаживать контакты, оставаться незаметной, но запоминающейся в профессиональном смысле. Ирония не ускользала от меня: раньше я притворялась серой мышкой. Теперь я сознательно надевала маску уверенного профессионала. Разница была тонкой, но crucial.
Зал был огромным, полным блеска и шепота. Я держалась рядом с боссом нашего отдела PR, переводя ему комментарии одного из российских инвесторов. И в какой-то момент, обернувшись с бокалом воды в руке, я увидела его.
Шарль стоял у высокой колонны, тоже один. На нём был идеально сидящий тёмный костюм. Он смотрел не на толпу, а в огромное окно, за которым пылала неоновая подсветка трассы. Его поза выражала такую глубокую, всепоглощающую отстранённость, что он казался призраком на собственном празднике жизни.
Наш взгляд встретился в отражении стекла. Он не отвёл глаз. Просто смотрел. И в этом взгляде не было ни укора, ни приглашения. Было утомлённое признание: «Вот мы здесь. Опять».
Я медленно отвернулась, но было уже поздно. Организатор мероприятия, энергичный мужчина в белом дишдаше, схватив меня под локоть и Шарля, оказавшегося рядом, объявил:
— А вот и наши звёзды! Месье Леклер, мисс Рина — наш лучший специалист по таинственной русской душе! Вам обязательно нужно пообщаться — вы же раньше вместе работали! Мисс Рина, расскажите месье Леклеру о наших планах по развитию молодёжного спорта в регионах СНГ, это же входит в вашу зону ответственности!
Это был ад. Ловушка. Нас насильно столкнули в центре всеобщего внимания под благовидным, профессиональным предлогом. Отказываться было нельзя. Нельзя было и делать вид, что мы незнакомы.
— Конечно, — сказала я, включив улыбку-протез. — Месье Леклер, если вам интересно...
— Очень, — ответил он, его голос был ровным, вежливым. Он протянул руку для формального рукопожатия. Его пальцы были холодными. — Рад снова видеть вас в деле.
Организатор, довольный, отбыл к другим гостям, оставив нас в образовавшемся вокруг нас маленьком круге вынужденного общения. Мы стояли рядом, глядя в одну точку над головами гостей, и говорили ни о чём. О трассе. О сложностях ночной гонки. О важности благотворительности. Идеальный, пустой диалог.
Но под ним текло другое. Он тихо, едва шевеля губами, сказал:
— Ты выглядишь... неузнаваемой. В хорошем смысле.
— Это называется «рабочий вид», — так же тихо парировала я.
— У меня такого нет, — он сделал глоток из бокала. Вода. — У меня есть «вид чемпиона», «вид несчастного мужа» и «вид человека, который хочет сбежать». Сегодня я чередую.
Его прямость обезоруживала. Я рискнула взглянуть на него. Он смотрел на меня, и в его глазах была та самая уязвимость, что я видела в тени склада.
— Не сбежишь, — сказала я. — Ты же чемпион.
— Иногда я ненавижу это слово.
Нас окликнули, попросили для общих фотографий. Мы встали рядом, между нами — вежливый сантиметр. Улыбались в камеру. Его рука едва касалась моей талии, как того требовал этикет. Каждое место прикосновения горело.
Когда фотосессия закончилась, он не убрал руку сразу.
— Боишься? — спросил он почти беззвучно.
— Чего?
— Что всё повторится. Что я снова сделаю что-то глупое. Или скажу.
Я не ответила. Потому что боялась. Но не этого.
— Я хочу показать тебе кое-что, — вдруг сказал он. — После ужина. Не здесь. Это... профессионально. Касается и твоей работы тоже.
Это звучало как ловушка. Или как спасательный круг. Я колебалась.
— Доверься мне, — прошептал он. И в этом не было просьбы влюблённого. Это была просьба партнёра. — Хотя бы на двадцать минут. Как раньше.
После ужина, когда гости начали расходиться, я, сославшись на головную боль, незаметно вышла на огромную, пустынную террасу отеля, выходившую прямо на освещённую трассу. Воздух был тёплым и сухим. Через несколько минут к ней присоединился он.
Он молча подошёл к перилам и достал из кармана планшет. Включил его и передал мне.
— Посмотри.
На экране был не технический отчёт. Это была подборка скриншотов и статей из российских спортивных блогов и пабликов за последний месяц. Выделенные фразы пестрели вокруг его имени и имени Александры: «холодные друг для друга», «Леклер всё реже появляется с женой», «слухи о раздельном проживании набирают обороты», «возможный развод станет ударом по имиджу».
— Я не прошу жалости, — тихо сказал он, глядя на огни трассы. — Я показываю тебе информационное поле. Тот самый «хаос», который скоро грозит стать публичным. Мои люди это контролируют, но плохо. Потому что это... правда. Мы живём раздельно уже три месяца. Юристы ведут переговоры. Тихо. Но скоро это выплывет.
Я смотрела на экран, понимая, что он делится со мной не сплетнями, а стратегической информацией. Той, что напрямую влияет и на мою работу — ведь любой скандал с ним отразится и на восприятии всего спорта в моём регионе.
— Зачем ты мне это показываешь?
— Потому что, когда это случится, волна дойдёт и до McLaren. И тебе, как человеку, ответственному за этот регион, нужно быть готовой. Иметь план. Контролировать нарратив, насколько это возможно. — Он повернулся ко мне. Его лицо в свете неона было серьёзным и сосредоточенным. — Я не хочу, чтобы из-за моего... краха, пострадала твоя работа. Ты слишком много вложила, чтобы начинать с негатива.
Это было невероятно. В разгар своего личного апокалипсиса он думал о том, как его последствия отразятся на моей карьере.
— Это... очень профессионально с твоей стороны, — с трудом выговорила я.
— Это минимальная ответственность. После всего. — Он взял планшет обратно. — И есть ещё кое-что. Личное. Всё это время... я чувствовал себя в ловушке не только из-за контрактов или имиджа. Я был в ловушке собственного страха. Страха оказаться один. Оказаться тем, кого бросили. Потому что всё в моей жизни, что было настоящим... рано или поздно уходило. Родители, которые отдали меня в гонки, первая любовь, которая не выдержала давления... Я думал, брак, эта... фикция, хоть какое-то постоянство. Но это была худшая ловушка.
Он замолчал, словно собираясь с силами.
— Я говорю это не для оправдания. А для... ясности. Когда я видел тебя с Норрисом, я не ревновал к нему. Я завидовал. Завидовал той лёгкости, с которой ты можешь быть собой. И тому, что у него хватает смелости просто... быть рядом. Не требуя, не ожидая, не строя клеток.
Внизу, на трассе, промчалась машина сопровождения, на мгновение осветив его профиль.
— Я не прошу ничего, Рина. Я просто хочу, чтобы ты знала. Что ты была той самой «константой» не потому, что ты тихая и удобная. А потому что ты — настоящая. И в моём мире фальши это стало самым ценным, что у меня было. И есть.
Он посмотрел на часы.
— Мне пора. Александра завтра утром вылетает из Милана. Нужно быть на созвоне с юристами. — Он сделал шаг назад, возвращаясь в роль. — Спасибо, что выслушали. И... удачи завтра на гонке. Болею за вашу команду. Искренне.
Он развернулся и ушёл, не оглядываясь, оставив меня одну на террасе с гудящими в ушах словами и видением огней трассы.
Он не просил меня ждать. Не делал романтических жестов. Он поделился правдой. Стратегической и личной. Он поставил меня в известность, как равную. И в этом было больше уважения и настоящего чувства, чем в тысяче страстных признаний.
Возвращаясь в номер, я получила сообщение от Ландо:
«Где пропадала, русская? Искал тебя, чтобы вместе поругать сегодняшнюю стратегию. Всё в порядке?»
Я посмотрела на сообщение, потом в окно, на огни паддока «Феррари» вдалеке.
«Всё в порядке. Просто рабочий момент. Завтра всех порвём. Спокойной ночи, Ландо.»
Я легла спать, но сон не шёл. В голове крутились его слова: «настоящая», «константа», «ответственность». Он разбирал свою жизнь по кирпичикам. И делал это, думая обо мне. Не как о призе, а как о человеке, которого нельзя подвести.
Это было страшно. Потому что теперь, когда он снимал одну маску за другой, у меня не оставалось оправданий, чтобы прятаться за свою. Оранжевая форма McLaren была моей силой, а не щитом. И человек в красном комбинезоне на другой стороне паддока переставал быть запретной зоной. Он становился... реальностью. Сложной, болезненной, но реальной. И с этой реальностью теперь предстояло как-то существовать. Гонка только начиналась.