21 часть
Следующие две гонки — Австралия и Япония — прошли под знаком странной, новой нормальности. Информация о предстоящем официальном разводе Шарля и Александры просочилась в таблоиды, вызвав кратковременную медийную бурю. Но, как он и предсказывал, волна была управляемой. Его пиар-команда работала четко: сухие заявления о «взаимном решении» и «сохранении уважения», никаких подробностей. Моя работа в McLaren тоже не пострадала — мы были готовы, и я смогла направить разговоры в конструктивное русло о его спортивных перспективах «в новом этапе жизни».
Он был прав. Предупредив меня, он дал мне инструмент контроля. И этим поступком связал нас новой, молчаливой договоренностью. Мы больше не враги, не бывшие работодатель и сотрудник. Мы стали... странными союзниками на расстоянии.
На гонке в Сильверстоуне, в промозглую английскую погоду, случилось то, чего я бессознательно боялась и ждала. Российский телеканал, с которым у McLaren был эксклюзив, в последний момент запросил совместное интервью: Ландо Норрис и Шарль Леклер. Идея была в том, чтобы показать двух молодых, харизматичных пилотов — представителей разных школ, разных характеров. Моя задача — обеспечить коммуникацию и перевод для нашей стороны.
Мы ждали начала в небольшой студии у паддока. Ландо щебетал о чем-то своём, строил гримасы в камеру на пробной записи. Шарль вошёл последним. Он кивнул Ландо, потом — мне. Взгляд был спокойным, деловым. Ничего лишнего.
Привет, Шарль. Готовы к дуэли?— ухмыльнулся Ландо.
Всегда готов, — ответил Шарль с легкой, но настоящей улыбкой.
Интервью началось. Ведущий задавал вопросы о трассе, о соперничестве, о будущем спорта. Атмосфера была лёгкой, почти дружеской. Ландо шутил, Шарль парировал с неожиданным, сухим юмором. Я переводила, ловя ритм, и поражалась, как они, два потенциальных соперника за чемпионство, могут быть такими... нормальными вместе.
И тогда ведущий задал каверзный, но в рамках дозволенного, вопрос, адресовав его обоим:
«В последнее время много говорят о давлении, не только спортивном, но и медийном. Как вам удаётся сохранять человечность в этом аквариуме всеобщего внимания? Что для вас является точкой опоры?»
Ландо ответил первым, легко:
О, у меня есть отличная команда, которая не даёт мне зазвездиться. И PlayStation. И мои собаки. Они вообще плевать хотели, выиграл я или проиграл, лишь бы их покормили
В студии засмеялись. Камера переключилась на Шарля. Он задумался на секунду, и его лицо стало серьёзным.
Точка опоры...— начал он. — Это сложно. Долгое время я думал, что это что-то внешнее. Публичный образ, определённая роль. Но это ненадёжно. Это разбивается. Сейчас я думаю, что опора — это честность. Прежде всего, с самим собой. И люди вокруг, которые ценят тебя не за образ, а за эту честность. Даже если таких людей очень мало
Он не смотрел на меня. Он смотрел в камеру. Но каждое слово будто бы било прямо в цель. Я переводила, и мой голос, к моему ужасу, дрогнул на слове «честность». Я быстро исправилась, закончив мысль.
Ландо бросил на меня быстрый, понимающий взгляд. А Шарль... он позволил себе после ответа на долю секунды встретиться с моим взглядом. И кивнул. Почти не заметно. Как будто говорил: Да, это был и для тебя ответ тоже
После интервью, пока техники сворачивали аппаратуру, Ландо тут же увлёк Шарля обсуждением одного сложного поворота. Я собирала свои вещи, когда почувствовала прикосновение к руке. Это был он. Он незаметно сунул мне в ладонь смятый бумажный стаканчик от кофе. На нём было написано шариковой ручкой: «Спасибо. За перевод. И за молчание тогда, на террасе. S.»
Я сжала стаканчик в руке, чувствуя, как бумага пропитана теплом, которого уже не было.
Не за что,— прошептала я.
Он уже отошёл, погрузившись в спор с Ландо о тормозных точках.
Вечером того же дня мы с Ландо разбирали итоги медиа-активности. Он был необычно задумчив.
Знаешь, он изменился,— неожиданно сказал Ландо, откидываясь на спинку кресла. -Раньше он был как натянутая струна. Сейчас... он всё ещё напряжённый, но как-то... цельный. Как будто снял с себя панцирь, который ему никогда не подходил
-Развод... это освобождение,— осторожно сказала я.
-Не только в этом дело,— Ландо посмотрел на меня прямо. -Это про тебя. Он смотрит на тебя, как будто ты маяк в этом его море дерьма. И это, знаешь ли, чертовски ответственно
Я не стала ничего отрицать. С Ландо было бесполезно.
-Я ничего не обещала ему
-Я знаю. И он, думаю, тоже это знает. Но он взял курс. И я, как его соперник, должен тебя предупредить: когда Шарль Леклер что-то решает, он не сворачивает. Даже если придётся врезаться в стену
На следующее утро была гонка. Безумная, мокрая, авантюрная гонка в Сильверстоуне. Дождь, красные флаги, невероятные обгоны. Ландо боролся за подиум. Шарль, стартовавший с середины сетки, как одержимый, рвался вперёд.
За десять кругов до финиша случилось то, от чего похолодела кровь у всех. На мокрой трассе в быстром повороте машина Шарля потеряла управление, её закрутило. Она проскользила вдоль барьера, высекая снопы искр, и встала поперёк трека. Это не был жёсткий удар, но машина была повреждена. Он не сразу вышел на связь. Эти секунды тишины были вечностью.
Я стояла в командной зоне McLaren, но смотрела не на наши мониторы, а на экран с общей картинкой. В горле стоял ком. И я поняла, что молилась. Не как фанатка. Не как профессионал. Молилась как женщина, которая только что осознала, что может потерять его навсегда.
Потом в эфире его голос, сдавленный от боли и ярости: «Всё в порядке. Не могу тронуться с места. Сход».
Когда его вытащили из машины и повели в медцентр, он шёл, слегка прихрамывая, но сам. Я выдохнула.
После гонки (Ландо финишировал блестяще вторым) я не пошла на празднование. Я отпросилась, сославшись на усталость. На самом деле, я бродила по опустевшему паддоку, и мысли мои были там, в медпункте.
И вот, проходя мимо закрытого трейлера «Феррари», я увидела его. Он сидел на ступеньках, один, в комбинезоне, расстегнутом до пояса. На колене был наложен лёд. Он устало опустил голову на руки.
Я остановилась. Разум кричал: «Иди дальше, не усложняй». Но ноги не слушались. Я подошла.
«Как колено?»
Он вздрогнул и поднял голову. Увидев меня, его глаза расширились от удивления, а потом наполнились тем самым теплом, которого я так боялась.
«Просто ушиб. Не критично. Спасибо, что спросила».
«Я видела аварию».
«Да. Глупо. Поторопился. Хотел...» — он замолчал.
«Хотел слишком много доказать», — закончила я за него.
Он кивнул. «Всегда хочу слишком много. Это моя проблема».
Мы сидели в тишине. Паддок засыпал вокруг нас.
«Я подумал о тебе, — вдруг сказал он очень тихо. — В тот момент, когда машину понесло. Подумал: «Чёрт, а ведь я так и не сказал ей всего». Это была самая глупая мысль в моей жизни. И самая честная».
Я смотрела на него, на этого упрямого, талантливого, израненного мальчишку, который наконец-то учился быть мужчиной. И чувствовала, как последние стены внутри меня дают трещину.
Не нужно ничего говорить, Шарль. Сейчас не время
А когда? — в его голосе послышалась знакомая, но уже не отчаянная, а решительная нотка. — Когда я выиграю чемпионат? Когда всё утрясётся? Жизнь не ждёт удобных моментов, Рина. Она даёт только зелёный свет. Или красный. Сегодня мне дали красный. Буквально. И это заставило меня понять, что я больше не могу ждать своего зелёного. Я буду создавать его сам
Он встал, преодолевая боль в колене, и сделал шаг ко мне.
Я не прошу ответа сейчас. Я даже не прошу тебя что-то решать. Я просто сообщаю. Моя жизнь сейчас — это чистовая прямая. После всего дерьма, после всех ошибок. И я хочу мчаться по ней. И если ты когда-нибудь захочешь... я буду рад, если ты решишься выйти на эту трассу со мной. А если нет... — он глубоко вздохнул. — Тогда я буду знать, что сделал всё, что мог. Честно.
Он не пытался меня обнять или поцеловать. Он просто стоял передо мной, предлагая мне выбор. Не как беглец из золотой клетки. А как человек, строящий свою свободу. День за днём.
Я... мне нужно время,— выдохнула я.
У тебя оно есть. Все время мира. Я никуда не денусь. — Он улыбнулся, и в этой улыбке была усталость, но и огромное облегчение. — А теперь иди. Пока кто-нибудь не сфотографировал нас здесь. О тебе надо заботиться. Даже больше, чем обо мне.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и пошла прочь. Обернувшись на повороте, я увидела, что он всё ещё стоит на ступеньках, провожая меня взглядом. Одинокий, но больше не одинокий.
Вернувшись в отель, я обнаружила у двери конверт. В нём была распечатка графика тестов на следующей неделе. И на обратной стороне, от руки, была нарисована схема трассы. На одной из прямых был жирно обведён зелёный кружок. И подпись: «Мой зелёный свет. Жду на пит-лейн. Когда захочешь. S.»
Я прижала листок к груди. Гонка его жизни продолжалась. И впервые за долгое время я позволила себе подумать, что, возможно, мне тоже есть место на этой трассе. Не в качестве болельщицы или обслуживающего персонала. А в качестве соучастника. Самой важной гонки — гонки за собственное счастье.