15 часть
Больничный растянулся на три дня. Не потому что я болела — я приходила в себя. В полной изоляции от мира «Формулы-1». Я отключила все рабочие уведомления, не смотрела новости. Только короткие сообщения от Ландо сбалансировали эту информационную блокаду. Они были как глоток воздуха: смешные мемы, жалобы на инженеров, фото нелепых сувениров из Мексики. Никаких вопросов, никаких намёков. Просто дружеское присутствие.
На четвертый день пришло официальное письмо от HR «Скудерии Феррари». Сухое, вежливое, с просьбой явиться для «закрытия некоторых вопросов по контракту и передачи дел». Мой побег в стан врага, видимо, не остался незамеченным для высшего руководства.
Идти туда было страшно. Но «сорвиголова» внутри меня, наконец-то проснувшаяся, сказала: «Иди и заверши это красиво. Ты не виновата».
Когда я вошла в знакомый офис в паддоке, атмосфера была похоронной. Джеймс встретил меня не ледяным взглядом, а каким-то усталым сожалением.
— Рина, присаживайтесь. Ситуация... стала неловкой для всех сторон.
Он объяснил, что, учитывая «нарушение корпоративной этики и потенциальный конфликт интересов», выраженный в моём визите к конкурентам во время больничного, руководство считает дальнейшее сотрудничество невозможным. Мне предлагали расторгнуть контракт по соглашению сторон с выплатой компенсации за оставшийся срок, но без каких-либо рекомендаций. Это был мягкий способ уволить.
Я слушала, глядя ему прямо в глаза.
— Я понимаю. Я готова подписать расторжение. Но у меня есть одно условие.
Джеймс насторожился.
— Какое?
— Я отрабатываю последние два уик-энда сезона. Достойно. Как ни в чём не бывало. Я заканчиваю то, что начала. И ухожу не с клеймом сбежавшей в скандале, а с выполнением своих обязательств. Для отчётности. И для моего портфолио.
Он долго смотрел на меня, оценивая. С точки зрения прагматика, это было выгодно им — не искать срочно замену, избежать лишних вопросов. Наконец он кивнул.
— Хорошо. Но с жёсткими рамками. Вы работаете строго в публичном поле: пресс-конференции, интервью. Никаких личных взаимодействий. И... вас может сопровождать дополнительный сотрудник от PR.
— Согласна, — сказала я. Это была капитуляция, но на моих условиях. Я хотела проститься с этой главой профессионально, не сбегая в ночи.
Новость о том, что я возвращаюсь на последние гонки, просочилась мгновенно. Когда я впервые появилась в паддоке в Сан-Паулу, за мной шёл шепоток. Взгляды были любопытными, оценивающими, сочувствующими. Я шла с высоко поднятой головой, в своей бежево-чёрной униформе, но внутри всё было из железа.
Первая встреча с Шарлем была назначена в нейтральной территории — переговорной перед общим брифингом. Джеймс был там, как и обещал. Шарль вошёл, и воздух стал тоньше. Он выглядел ужасно — осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Его взгляд упал на меня, и в нём не было ни гнева, ни упрёка. Была усталая отстранённость, как у солдата, который знает, что битва проиграна.
— Доброе утро, — сказал он мне, как посторонней.
— Доброе утро, месье Леклер.
Мы обсудили график. Голоса были ровными, интонации — деловыми. Джеймс наблюдал, как рефери на дуэли. Когда всё было согласовано, Шарль вдруг сказал:
— Можно нас на минуту? — это было обращено к Джеймсу.
Тот колебался, посмотрел на меня. Я едва заметно кивнула. Джеймс вышел.
Мы остались одни. Тишина давила.
— Рина... — начал он, но голос сорвался.
— Пожалуйста, не надо, — мягко, но твёрдо прервала я его. — Давайте не будем. Всё уже сказано. Осталась только работа. Давайте сделаем её хорошо.
Он сжал губы, кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. И боль.
— Да. Работа. Я... я хотел извиниться. За всё. За ту ночь у лифта. За Александру... За то, что втянул тебя в это.
— Принято, — сказала я. И это было правдой. Я больше не держала зла. Была только усталость. — Удачи в гонке.
Это было последнее личное, что мы сказали друг другу.
Работа в те последние две недели была самой сложной в моей жизни. Я переводила его слова, стоя рядом, чувствуя, как каждый мой нерв натянут как струна. Пресса, чувствуя напряжение, пыталась копнуть, задавая каверзные вопросы о «смене персонала» и «атмосфере в команде». Мы парировали отрепетированными, скучными ответами. Я была безупречна. И он — тоже.
В последнюю ночь в Абу-Даби, после финальной гонки сезона (он финишировал четвертым, Ландо — сенсационно вторым), я собирала вещи в своём временном офисе. Контракт был завершён. Завтра мой рейс в Москву.
В дверь постучали. Я подумала, что это Джеймс с бумагами. Но на пороге стоял Ландо. В кожаной куртке, с сумкой через плечо.
— Слышал, ты завтра улетаешь, — сказал он без предисловий. — Нельзя так просто отпустить единственного человека в паддоке, который умеет смеяться над моими шутками.
Он вошёл и положил на стол небольшой конверт из плотной бумаги.
— Это не предложение руки и сердца. Это — предложение работы.
Я открыла конверт. Внутри был логотип McLaren и проект контракта. Должность: «Старший координатор по связям с международными партнёрами (Россия, СНГ)». Зарплата заставляла глаза округлиться. В обязанностях значилось то, что я умела делать лучше всего: коммуникации, переводы, сопровождение, аналитика медиаполя. Но с одной ключевой фразой: «...с сохранением и использованием личного профессионального стиля сотрудника».
Я подняла на него глаза.
— Что это?
— Это — «мы не дураки, чтобы упускать такого специалиста», — серьёзно сказал Ландо. — Ты знаешь эту кухню изнутри. Ты умная, крепкая, и у тебя стальные нервы. А ещё ты... настоящая. Этого здесь не хватает. Мы не «Феррари». У нас можно быть собой. Ну, в пределах разумного, — он не выдержал и ухмыльнулся.
— Но... сплетни, конфликт интересов...
— Пусть болтают. Ты отработала свой контракт там до конца. Ты свободный агент. Оскар за тебя горой стоит. Да и я кое-какой вес имею. Подумай. Не сейчас. Дома. В спокойной обстановке.
Он подошёл к окну, глядя на огни трассы.
— Знаешь, я видел, как ты с ним работала в эти две недели. Это было... достойно. Ты не сломалась. Многие сломались бы. Мне нужны такие люди рядом. И не только мне.
Он обернулся, и в его глазах не было ни шутки, ни фамильярности. Было уважение делового партнёра.
— Я... я подумаю, — выдохнула я, всё ещё не веря.
— Конечно. — Он подошёл к двери. — И, Рина... неважно, какой ответ ты дашь. Спасибо. За то, что напомнила, что даже здесь можно оставаться человеком.
Он ушёл, оставив меня наедине с контрактом и с гудящей в ушах тишиной после его слов. Это было не предложение дружбы или романа. Это было признание. Признание меня как профессионала. Как личности. После месяцев, когда меня пытались стереть в порошок, это было сильнее любого признания в любви.
На следующее утро, в аэропорту, я зашла в Duty Free купить воды. И почти столкнулась с Шарлем. Он был один, без свиты, в простой одежде и в солнцезащитных очках, но его было невозможно не узнать.
Мы замерли, разделенные метром прохода между полками с парфюмом. Он медленно снял очки.
— Рина.
— Шарль.
— Ты... улетаешь? — глупый вопрос, учитывая место.
— Да.
— И что... что будет дальше? — в его голосе прозвучала неподдельная, нескрываемая тревога.
— Не знаю. Буду думать, — я ответила честно. Конверт от McLaren лежал в моей сумке, прижимаясь к паспорту, как билет в другую жизнь.
— Я хотел... — он начал и замолчал, снова надев очки, как будто ища укрытия. — Ничего. Удачи. Во всём.
— И тебе, Шарль. Гоняй безопасно.
Мы прошли мимо друг друга, как два корабля в ночи, расходящиеся навсегда в разных морях. Я не обернулась. Я вышла к своему гейту, села в кресло и закрыла глаза.
В самолёте, на высоте десяти тысяч метров, я достала конверт. Перечитала условия. И вспомнила слова Ландо: «У нас можно быть собой». А также слова Шарля: «Ты стала реальной. Единственной реальной вещью».
Я откинулась на спинку кресла. Внизу проплывали облака. Впереди была Москва, подруги, горячий самовар у Элины, безумные танцы с Викой, тихие разговоры с Лерой. Дом. А потом... а потом, возможно, новая страница. Где мне не придётся притворяться. Где моя сила и моя «громкость» будут не недостатком, а преимуществом.
Я улыбнулась про себя, впервые за долгое время чувствуя не тяжесть, а лёгкость. Неопределённость будущего теперь пугала не больше, чем определённость прошлого. Я пережила бурю. И вышла из неё не сломанной тенью, а капитаном, держащим в руках штурвал своей собственной судьбы.
Финал сезона стал не концом, а финишной чертой, за которой начиналась новая, моя личная, гонка.