14 часть
Утро после нашего ночного разговора было хмурым и тяжелым, как свинцовая плита. Я вышла из номера, чувствуя, как каждое движение дается с трудом. Пустота, наступившая после его ухода, была не исцеляющей — она была выжженной, мертвой.
И вот, у лифтов, меня ждал финальный аккорд этого цирка.
Александра. Она стояла, идеальная и холодная, в белом брючном костюме, созваниваясь с кем-то. Увидев меня, она не прервала разговор. Напротив, её голос, обычно сдержанный, стал нарочито громким, сладким и вязким.
— Mon chéri, да, я только что проснулась. Ночь была... изумительной. Ты знаешь, как я скучала. — Она бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд, полный ядовитого торжества. — Да, конечно, я заеду в паддок позже. Хочу посмотреть, как ты работаешь. Ты же мой чемпион.
Она играла спектакль для одного зрителя. Для меня. Играла жену, блаженствующую после ночи любви с мужем. Мужем, который несколько часов назад стоял у моей двери в полном отчаянии.
Во мне что-то оборвалось. Но не ревность. Оскорбление. Глубокое, человеческое оскорбление от этой дешёвой, подлой игры. Она пыталась меня ранить, и у неё это получилось. Не потому что я хотела её место. А потому что это было так... мелко. Так гадко.
Лифт приехал. Она закончила разговор слащавым «целую, любимый» и вошла в кабину, держа дверь. Её взгляд, брошенный на меня, говорил: «Смотри и завидуй, никчёмная наёмница».
Я сделала шаг вперёд.
— Доброе утро, мадам Леклер, — сказала я тихо, на безупречном французском, с нейтральным, почти пустым выражением лица.
Она кивнула, как королева нищенке, и двери закрылись.
Внизу, в лобби, я не пошла на завтрак. Меня тошнило. Не от неё. От всего этого. От лжи, которая была везде: в его браке, в его улыбках для прессы, в его ночных признаниях, в её утренних спектаклях. Я была окружена фальшью, и я сама стала её частью.
И тогда решение пришло само — чистое, как вспышка. Я не поеду сегодня в паддок «Феррари». Я не вынесу ещё одного дня в этой ледяной, токсичной атмосфере. Я не вынесу его взгляда после того, как он услышал (а он наверняка слышал) этот разговор. Или, что хуже, его равнодушия.
Я написала Джеймсу короткое сообщение: «Доброе утро. У меня острое пищевое отравление. Не смогу сегодня присутствовать. Все необходимые материалы для русских медиа переданы заместителю. Возьму больничный. Прошу прощения за неудобства.»
Ответ пришёл через минуту: «Принято. Выздоравливайте. Будьте на связи.» Без эмоций. Система проглотила отчёт.
Я вышла из отеля через чёрный ход, наняла такси и сказала адрес: автодром. Но не главный вход. Я назвала координаты служебного въезда для команд, дальше от глаз толпы. Водитель покосился на меня, но ничего не сказал.
У входа в зону «Макларен» меня, конечно, остановил охранник. Я показала свой паспорт FIA, но не как сотрудник «Феррари», а просто как аккредитованный персонал.
— Мисс Рина? Вас ждут? — спросил он.
— Мистер Норрис ожидает, — соврала я, глядя ему прямо в глаза.
Он что-то проверил по рации, кивнул и пропустил. Атмосфера здесь была другой — более расслабленной, несмотря на гоночный день. Музыка играла потише, люди улыбались чаще. Я прошла к их гоночным боксам, стараясь быть невидимой, и затерялась за стеллажами с запасными частями, откуда был виден их пит-стоп.
Через десять минут я увидела его. Ландо в комбинезоне, полурасстёгнутом, что-то живо обсуждал с инженером. Он обернулся, как будто почувствовал мой взгляд. Его лицо сначала выразило удивление, потом мгновенно осветилось понимающей улыбкой. Он что-то сказал инженеру и направился ко мне.
— Ну и видок, — констатировал он, без предисловий. — Тебя будто через мясорубку прокрутили. Или через принца-вампира. Что случилось?
Его прямота была бальзамом. Не нужно было ничего объяснять.
— Не могу сегодня быть там, — просто сказала я. — Можно я тут пересижу? Только тихо. Никому не помешаю.
Он посмотрел на меня внимательно, без тени обычного балагурства.
— Конечно, можно. Знаешь что? Пойдём, познакомлю тебя с нашим малышом. Поднимет настроение.
Он провёл меня вглубь боксов, к симулятору, где сидел Оскар Пиастри, его напарник. Тот, увидев нас, снял наушники.
— Оскар, это Рина. Русская, о которой я говорил. У неё сегодня тяжёлый день. Будь поласковее, а?
Оскар, парень с умными, спокойными глазами, улыбнулся и кивнул.
— Привет, Рина. Слушай, Ландо только что рассказывал, как ты в Сингапуре чуть не переплясала его на столе. Это правда?
Я невольно рассмеялась. Это был тот самый, нужный в данный момент, лёгкий, безобидный стёб.
— Он преувеличивает. Он сам еле стоял.
— Вот! Видишь, Оскар? Она ещё и скромная! — засмеялся Ландо. — Ладно, мне надо бежать. Ты тут с Оскаром поболтай. Он хоть и тихий, но не съест. Оскар, если что — она под нашей защитой, ясно?
Оскар сделал под козырёк. Ландо потрепал меня по плечу и скрылся в направлении трейлеров.
Я провела с Оскаром пару часов. Он оказался удивительно приятным собеседником — умным, не зацикленным на себе, с тонким чувством юмора. Он рассказывал о своем пути в «Формулу-1», мы болтали о разнице менталитетов. Никакого напряжения, никаких подтекстов, никакой лжи. Просто человеческое общение. Это было как глоток свежего воздуха после удушающей атмосферы «Феррари».
Позже появился Ландо, уже после какой-то сессии. Он принёс два стакана с чем-то холодным.
— Лимонад, без алкоголя. Для больной и для гонщика, — он протянул один мне, другой — Оскару. — Как дела, команда?
— Всё хорошо, капитан, — ухмыльнулся Оскар. — Рина уже предложила мне работу переводчика на случай, если ты наконец выучишь английский.
Ландо приложил руку к сердцу, изображая раненого.
— Предательство! И чем я тебе не угодил?
— Тем, что до сих пор не рассказал, как ты на самом деле проиграл ей в танцах.
Мы смеялись. Я смеялась искренне, забыв на время о ледяном взгляде Александры, о молчании Шарля, о своей разрушенной профессиональной маске. Здесь, среди оранжевого, я была просто Рина. Девушка, с которой можно посмеяться.
Но всё имеет свойство заканчиваться. Близилось время, когда паддок начнут покидать посторонние. Мне нужно было уходить незаметно.
— Мне пора, — сказала я, вставая.
Ландо сразу стал серьёзным.
— Ты куда?
— В отель. Через чёрный ход.
— Подожди, я тебя провожу до машины. Оскар, прикрой ты тут.
Он не стал спрашивать. Просто пошёл рядом, создавая своим присутствием невидимый щит. Мы шли по задворкам паддока, где уже сгущались вечерние тени. И почти у самого служебного выхода, возле забора, за которым грузили оборудование, я увидела его.
Шарль. Он стоял, прислонившись к трейлеру «Феррари», в полной одиночестве, и смотрел в нашу сторону. Он видел, как я выхожу из зоны «Макларен» в компании Ландо. Видел, как Ландо что-то тихо говорит мне, наклонившись, и как я в ответ слабо улыбаюсь.
Наш взгляд встретился через всё расстояние. В его глазах не было уже ни гнева, ни упрёка. Была какая-то окончательная, беспросветная пустота. И понимание. Понимание того, что я сделала свой выбор. И этот выбор был не в его пользу.
Он не сделал ни движения. Просто смотрел.
Ландо, заметив мой взгляд, обернулся. Увидев Шарля, он вздохнул.
— Иди уже. Не оглядывайся. — Он мягко подтолкнул меня к выходу, сам повернувшись ко мне спиной, заслоняя меня от того взгляда. — Заказывай такси. И пиши, когда доедешь.
Я вышла за ворота, не оборачиваясь. Но чувствовала тот взгляд на спине, как физическое прикосновение. Прощальное.
В такси я получила сообщение от Ландо: «Доехал принц в свой замок. Выглядел, будто проиграл не гонку, а всё. Не думай об этом. Ты сделала правильное, что сбежала. Завтра будет новый день. И он может быть оранжевым, если захочешь. PS: Оскар просил передать, что ты крутая. И он прав.»
Я улыбнулась, глядя на сообщение. Да, завтра будет новый день. И впервые за долгое время я не боялась его встретить. Потому что знала: есть место, где меня не унижают, не используют и не играют в грязные игры. Где можно просто быть. Даже если это место — гоночный бокс конкурентов.
А вечером, листая ленту, я наткнулась на пост одного из паддок-инсайдеров. Смазанное фото, сделанное, видимо, издалека. На нём я, выходящая из зоны «Макларен», и Ландо рядом. Подпись: «Кажется, кто-то сменил команду не только профессионально. Ландо Норрис и загадочная русская из Ferrari — новый паддок-роман?»
Я отложила телефон. Пусть говорят. После всего, что было, эти сплетни казались детским лепетом. У меня была правда. И было тихое, тёплое убежище в оранжевом цвете. И этого пока было достаточно.