13 часть
Гонка в Мехико стала точкой кипения, где смешались тонкий воздух высокогорья, выхлопные газы и ядовитые испарения наших невысказанных конфликтов.
Шарль стартовал достойно и вёл жёсткую, умную гонку. Он сражался за подиум. Я, как всегда, находилась в командной зоне, но мои глаза теперь невольно искали на экране не только его красную машину, но и оранжевую «Макларен» Ландо. Норрис стартовал сзади, но, как черт из табакерки, начал прорываться вперёд, совершая один безумный и чистый обгон за другим. Его радиоэфир, который иногда пробивался в общий мониторинг, был полон его же смеха и матерных, но восторженных выкриков. Он получал от этого кайф. Чистый, неразбавленный.
И я ловила себя на том, что когда он обгонял очередную машину, мои губы сами растягивались в улыбке. Это было предательством. Но я уже устала быть верной.
На тридцатом круге случилось неизбежное: Ландо догнал Шарля. Они шли вплотную, два гонщика, два мира, два отношения ко мне. В повороте «Форседика» Ландо пошёл на атаку с внешней стороны — рискованно, почти дерзко. Шарль закрыл траекторию. Жёстко, но в рамках правил. Последовала серия резких перестроений, визг шин, и в итоге Ландо всё же проскочил, но Шарль сохранил позицию. Это была красивая, жёсткая борьба.
Но в командной зоне «Феррари» воцарилась тишина. Все почувствовали: для Шарля это была не просто борьба за позицию. Это была дуэль. Личная.
После гонки (Шарль — пятый, Ландо — блестящий четвёртый) в паддоке царило обычное пост-гоночное столпотворение. Я задержалась, чтобы отнести отчёт Джеймсу, и, возвращаясь через зону, где команды грузили оборудование, наткнулась на Ландо. Он стоял, прислонившись к трейлеру, с бутылкой воды, смеялся с кем-то из своих механиков. Увидев меня, он широко улыбнулся.
— Ну что, русская? Выжила? Я там вон, твоего принца чуть не съел в повороте. Думал, он мне колесо откусит от злости!
Он был полон энергии, как щенок после прогулки. И я, ещё находясь под впечатлением от его гонки, рассмеялась в ответ. Искренне, без напряжения.
— Это было эпично. Я думала, вы оба сейчас взлетите.
— О, нет, я крепко прикручен! — он подошёл ближе, понизив голос. — Слушай, я знаю, что у вас тут напряг. Но я не могу просто смотреть, как он с тобой обращается, как с отработанным материалом. Ты же крутая. Не забывай об этом.
В этот момент из-за угла трейлера вышел Шарль. Он был один. На нём была бейсболка, надвинутая на лоб, а лицо выражало предельную усталость. Он шёл прямо к нам. Вернее, мимо нас. Его взгляд скользнул по Ландо, потом упал на меня. В нём не было уже той ледяной пустоты. Там бушевал гнев. Тихий, сконцентрированный, смертоносный.
Он прошёл так близко, что я почувствовала запах его потного комбинезона, бензина и чего-то ещё — острой, животной ярости. Он даже не замедлил шаг. Но, проходя мимо, он бросил фразу, обращённую, казалось, в никуда, но каждое слово было отточенной пулей:
— Continuez à jouer. C'est pathétique.
(Продолжайте играть. Это патетично.)
Ландо, не понимавший по-французски, только поднял бровь.
— Что он сказал?
— Ничего важного, — быстро ответила я, но щёки горели.
— Похоже, он тебя ранил, — констатировал Ландо, его веселье угасло. Он смотрел на меня внимательно, по-взрослому. — Знаешь что? Не позволяй. Не позволяй никому заставлять тебя чувствовать себя дерьмом за то, что ты живой человек. Особенно тому, кто сам живёт в стеклянном доме.
Он положил руку мне на плечо, коротко, по-дружески сжал и ушёл, кивнув на прощание.
Я осталась стоять, чувствуя призрачное тепло от его прикосновения и ледяной ожог от слов Шарля. «Патетично». Он считал наш с Ландо лёгкий, дружеский флирт — жалкой игрой. И, возможно, в чём-то он был прав. Но это была моя игра. Единственная, в которой я пока ещё могла быть собой.
Вечером в отеле разразилась буря. Не между мной и Шарлем — мы не общались. Буря прилетела извне, в лице его жены, Александры.
Она приехала в Мехико неожиданно. И устроила в лобби отеля сцену. Не кричащую, а холодную, шипящую, как змея. Я стала её невольной свидетельницей, возвращаясь с ужина в одиночестве.
Они стояли у лифтов. Александра, безупречная, как всегда, держала его за рукав. Её голос, низкий и напряжённый, долетал до меня обрывками.
— ...я видела, как ты на неё смотришь. Даже сейчас. После всего, что было! Это та самая переводчица? Та, о которой ходят слухи? Ты совсем потерял голову, Шарль? Или тебя интересует всё, что в юбке и не может ответить тебе взаимностью из-за контракта?
Шарль стоял, опустив голову, его плечи были ссутулены. Он выглядел не как гонщик, а как провинившийся школьник.
— Алекс, прекрати. Здесь люди.
— Пусть слышат! Может, тогда ты поймёшь, что играешь с огнём. Для неё ты — работодатель. И всё. Ты для неё никто.
В этот момент её взгляд метнулся в сторону и на секунду задержался на мне. В её глазах я прочитала не ревность. Презрение. Ко мне. К нему. К этой всей пошлой, предсказуемой ситуации. Она повернулась и вошла в лифт, хлопнув дверью.
Шарль остался один. Он медленно поднял голову и увидел меня. На его лице было столько стыда, бессилия и немой мольбы, что у меня перехватило дыхание. В этот миг он был не тем, кто оскорблял меня днём. Он был пойманным мальчишкой, которого только что отчитали при всём честном народе.
Наши взгляды встретились. В его глазах что-то надломилось. Он быстро отвернулся и почти побежал к лестнице, не желая ждать лифт.
Я поднялась в свой номер, и тряслись руки. Я видела изнанку его «идеального» брака. Видела унижение, в котором он жил. И самое ужасное — в этот момент я чувствовала не злорадство. Я чувствовала боль. За него.
Поздно ночью в дверь постучали. Слабый, но настойчивый стук. Я подошла, посмотрела в глазок. За дверью стоял он. Без бейсболки, волосы взъерошены, в глазах — та самая потерянность, что была в коридоре паддока.
Я открыла. Мы стояли друг напротив друга через порог. Он пах алкоголем. Не много, но достаточно, чтобы снять последние фильтры.
— Зачем? — тихо спросила я.
— Я не могу, — прошептал он. Его голос был хриплым. — Я не могу терпеть, когда он трогает тебя. Когда ты смеёшься с ним. Когда ты... смотришь на него так, как никогда не смотрела на меня.
— Как я на тебя смотрела? — спросила я, и моё сердце бешено колотилось. — Как на работодателя? Как на «клиента»? Ты сам этого хотел!
— Я знаю! — он вскинул голову, и в его глазах блеснули слёзы ярости и отчаяния. — И я был идиотом. Я пытался вычеркнуть тебя. Потому что ты... ты стала реальной. Единственной реальной вещью во всей этой кукольной жизни. И я испугался. Испугался, что если подпущу тебя ближе, ты увидишь, какой я... сломанный. Какой я жалкий в своей лжи.
— Я уже видела, — сказала я ещё тише.
— И всё равно... всё равно ты была рядом. После Монцы. После всего. Ты была моей константой. А потом... потом я увидел тебя с ним. И подумал, что потерял и это. Единственное, что было настоящим.
Он сделал шаг вперёд, пересекая порог. Расстояние между нами сократилось до сантиметров. Я чувствовала его дыхание, слышала бешеный стук его сердца, или, может быть, это стучало моё.
— Он не трогал меня, — выдохнула я. — Не так, как ты думаешь. Он просто... был другом. Человеком.
— Мне не нужен друг! — сорвался он. — Мне нужна... я не знаю, что мне нужно. Но когда ты рядом, эта невыносимая каша в голове затихает. А когда ты не рядом, или когда ты с ним... я схожу с ума. Я ненавижу каждую его шутку, каждую его улыбку, направленную на тебя. Это... это невыносимо, Рина.
Он протянул руку, но не дотронулся до меня. Замер в сантиметре от моего лица, словно боясь, что я рассыплюсь.
— Что мы делаем? — прошептал он, и в его голосе была вся боль мира.
Я смотрела на него. На этого красивого, талантливого, абсолютно несчастного человека, запутавшегося в паутине собственного успеха. Я чувствовала его боль как свою. И знала, что это тупик. Что любой шаг навстречу будет шагом в ту же самую золотую клетку, где томился он.
— Мы ничего не делаем, Шарль, — сказала я, и мои слова прозвучали как приговор. — Ты женат. У тебя есть обязательства. А я... я не хочу быть ещё одним твоим секретом. Ещё одной ложью. Мне жаль. Мне правда жаль.
Его рука опустилась. Свет в его глазах погас, сменившись пустотой, ещё более глубокой, чем раньше.
— Да, — пробормотал он. — Конечно. Это единственно правильный ответ. Прости, что побеспокоил.
Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Дверь в его номер через коридор закрылась с тихим щелчком.
Я закрыла свою дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Внутри была тишина. Та самая тишина после бури. Болезненная, пустая, но чистая.
Ландо был прав. Нельзя позволять кому-то заставлять тебя чувствовать себя дерьмом. И нельзя спасать того, кто тонет, если он тянет тебя за собой на дно.
Утром я проснулась с чётким, холодным решением. Контракт нужно было отработать до конца сезона. Профессионально, безупречно. А потом — уйти. Вернуть себе своё имя, свою жизнь. Даже если это означало навсегда оставить позади шум моторов и взгляд человека, который мог бы стать всем, если бы не был ничем.