12 часть
Мехико встретил нас оглушительным шумом, тонким воздухом и чувством, будто все происходящее — дурной сон наяву. Работа с Шарлем превратилась в формальность, доведенную до абсурда. Мы общались исключительно через третьих лиц или сухими, лишенными смысла фразами. «График». «Подтверждено». «Передайте». Он стал для меня не человеком, а должностью — «Клиент». С большой, ледяной буквы.
И на этом фоне, как назойливо яркий, теплый луч, возник Ландо.
Он не лез с расспросами. Не пытался оправдаться за ту ночь или обсуждать выходку Шарля в аэропорту. Его подход был гениальным в своей простоте. Он был... просто рядом. И этим, казалось, сходил с ума.
В первый же день в Мехико, когда я, убитая сменой часовых поясов и эмоциональным выгоранием, сидела в углу пресс-центра, пытаясь заставить глаза фокусироваться на документах, ко мне подошел молодой парень в форме McLaren.
— Мисс Рина? От мистера Норриса.
Он поставил передо мной картонный стаканчик с дымящимся капучино и небольшую бумажную салфетку. На салфетке был нарисован кривоватый смайлик и написано: «Для концентрации. От твоего друга по несчастью. L.»
Я взглянула через зал. Ландо, уже облаченный в гоночный комбинезон, разговаривал со своими инженерами, но краем глаза следил за мной. Поймав мой взгляд, он едва заметно подмигнул и снова погрузился в обсуждение данных.
Это было так глупо. И так безумно трогательно. Я выпила кофе. Он был идеальным.
На следующий день, во время долгой и утомительной сессии интервью, мой телефон вибрировал. Сообщение.
Ландо: Выживаешь? Я тут застрял с этими занудами от Sky Sports. Спасаюсь мыслями, что где-то тут есть девушка, которая умеет танцевать на столах лучше, чем я тормозить на апексе.
Я не ответила. Но усмехнулась впервые за несколько дней. Он не ждал ответа. Он просто... напоминал, что я не одна.
Мы сталкивались в паддоке. Мимоходом. Он, проходя, мог бросить: «Эй, русская, сегодня не разобей сердце никому, окей? У нас завтра гонка, всем нужно быть в тонусе». Или: «Видел твоего принца. Все еще хмурится, будто лимон съел. Не принимай на свой счет, он просто забыл, как улыбаться».
Это не было флиртом. Не было и намека на продолжение той ночи. Это была странная, братская, душевная поддержка. Он видел меня. Не тихую переводчицу, не ту пьяную дуру в клубе, а что-то между — человека, который застрял в паутине чужих амбиций и собственных ошибок. И, кажется, ему самому было скучно в этом вылизанном мире, и он нашел в мне родственную душу — того, кто тоже может быть другим, когда камеры выключены.
Шарль, разумеется, все видел. Он видел тот кофе. Видел наши короткие, ничего не значащие перебросы фразами. Его холодность не таяла — она становилась тверже, острее. Однажды, когда Ландо, проходя мимо нашей зоны, просто крикнул мне: «Держись!», Шарль, стоя ко мне спиной, тихо сказал своему инженеру, но явно для моего уха: «Какая трогательная забота со стороны конкурента. Надо бы пожаловаться в FIA на неспортивное поведение — моральную поддержку персонала соперника».
Это было ядовито. Мелко. И от этого еще больнее.
Но Ландо был неистребим. Во время одной из пресс-конференций, где мы с Шарлем представляли «Феррари», а Ландо сидел в другом конце зала за своим столом, я переводила какой-то сложный вопрос про аэродинамику. Я запнулась на термине, мозг, забитый бессонницей и стрессом, дал сбой. На секунду воцарилась тишина, и я почувствовала, как Шарль напрягся рядом, готовый извергнуть ледяную критику.
И тут с другого конца зала раздался веселый голос Ландо, отвечавшего в этот момент на вопрос своего журналиста:
— ...ну, это как пытаться объяснить, почему твой тост всегда падает маслом вниз. Законы Мерфи, понимаешь? Иногда просто случается!
В зале рассмеялись. Мой момент провала был мгновенно сглажен общим смехом. Ландо даже не взглянул в мою сторону, но это была тончайшая работа прикрытия. Он отвлек внимание. Подарил мне секунду, чтобы собраться. Я глубоко вдохнула и закончила перевод.
После конференции, когда мы расходились, он поравнялся со мной на мгновение, глядя прямо перед собой.
— Законы Мерфи, — пробормотал он. — И законы дружбы. Не вались.
И растворился в толпе.
Вечером, вернувшись в отель, я обнаружила у двери небольшой пакет. В нем была бутылка мексиканского горячего шоколада, пачка местного печенья и записка: «Для борьбы с высотой и плохим настроением. От твоего личного поставщика нездоровой поддержки. P.S. Не говори моему диетологу.»
Я сидела на полу в коридоре, прижимая к груди теплую бутылку, и чувствовала, как по щекам катятся предательские слезы. Не от горя. От облегчения. От того, что в этом безумном, холодном мире, где я сама стала ледяной статуей, кто-то помнил, что я живая. Что мне может быть плохо. Что мне нужно простое, душевное «держится».
Я не влюблялась в Ландо. Между нами не было ни напряжения, ни страсти. Было что-то гораздо более редкое и ценное в нашей вселенной — искренняя, легкая человечность. Он стал моим безопасным портом. Моим «вайбом», как сказала бы моя подруга Вика. Тем, с кем можно просто быть, не играя ролей.
Я отправила ему сообщение: «Спасибо. Ты — лучшее, что случилось со мной в этой мексиканской западне».
Он ответил почти мгновенно: «Осторожно, такие слова могут заставить меня покраснеть. А это испортит мой имидж сурового гонщика. Спокойной ночи, русская. Завтра всех порвем».
Я выпила горячий шоколад, съела печенье и легла спать. Впервые за долгое время — без тяжести на сердце. Да, с Шарлем все было кончено. Он возвел между нами неприступную стену. Но, глядя в темноту, я поняла странную вещь: возможно, эта стена нужна была не только ему. Возможно, она нужна была и мне. Чтобы наконец перестать быть чьей-то «константой» и снова стать просто Риной. Даже если этот путь обратно к себе начался с кружки кофе от рыжеволосого балагура, который, вопреки всему, оказался самым настоящим человеком во всем этом цирке.