11 часть
Похмелье было не физическим — адреналин и стыд выжгли алкоголь дотла. Оно было экзистенциальным. Я сидела в своем гостиничном номере, зажав телефон в руке, и смотрела на его сообщение. Каждое слово было отточенным лезвием. «С кем попало». Ландо Норрис, один из лучших пилотов мира — «кто попало». «Вид из окна». Он думал самое худшее. И имел на это право, учитывая картину, которую я ему подсунула.
В девять утра раздался резкий стук в дверь. Джеймс. Его лицо было воплощением ледяной бури.
— В моем кабинете. Через пятнадцать минут.
Он даже не вошел.
Я надела свою самую строгую униформу — темно-серый костюм, волосы собраны так туго, что виски пульсировали от боли. Маска «тихой мышки» была надета, но под ней бушевала паника. Я готовилась к увольнению. К позорному отправлению домой.
Кабинет Джеймса был стерильным. Он не предложил сесть.
— Вчерашний вечер, — начал он без предисловий. — Вы были замечены в обществе Ландо Норриса в состоянии, далеком от профессионального. Вас видели. В том числе — люди из нашей команды и ключевые спонсоры.
Я молчала. Оправдываться было нечем.
— Вы понимаете, что ваша роль предполагает максимальную нейтральность и незаметность? Что любое подобное поведение ставит под угрызение не только вашу репутацию, но и репутацию человека, с которым вы работаете? Особенно в свете... определенных слухов о его личной жизни.
Он делал ударение на каждом слове. Это был не просто выговор. Это был расчет ущерба.
— Я понимаю, — мой голос прозвучал хрипло.
— Ходили разговоры, что вы... уехали с ним. Это правда?
Я подняла на него глаза. Солгать? Но правда рано или поздно всплыла бы.
— Я провела ночь в его апартаментах. Ничего непрофессионального между нами не произошло. Это была ошибка суждения. Я приношу свои извинения.
Джеймс смерил меня долгим взглядом.
— К счастью для вас, Ландо Норрис — не наш прямой соперник в чемпионате, и его репутация «балагура» всем известна. Это спасло ситуацию от превращения в скандал. Но, — он ударил кулаком по столу, и я вздрогнула, — это непростительная халатность! Вы здесь не для того, чтобы веселиться! Вы — инструмент! Инструмент не имеет личной жизни, которая может повлиять на его работу. Вы однократно предупреждены. Повторения подобного не будет. Иначе ваш контракт будет расторгнут немедленно. Ясно?
— Совершенно ясно.
— Хорошо. Сегодня у нас важные переговоры со спонсорами из России. Вам придется работать в непосредственном контакте с Шарлем. Будьте профессиональны. Как ни в чем не бывало.
Как ни в чем не бывало. Это было самое невыполнимое указание из всех.
На брифинге Шарль появился последним. Он вошел, не глядя ни на кого, сел напротив меня и уставился в документы. Воздух между нами стал плотным и колючим, как стекловата. Он не смотрел на меня. Вообще. Как будто я была пустым местом. Пустым, позорным местом.
Когда нужно было что-то уточнить по графику, он обращался ко мне через Джеймса: «Спросите у переводчика, согласовано ли время». Он называл меня «переводчиком». Не Риной. Даже не «вы». Это было унизительнее любой ругани.
Рана от его сообщения, и без того глубокая, теперь была посыпана солью. Я отвечала односложно, глядя в свой блокнот, чувствуя, как жгучий стыд сменяется леденящей обидой. А потом — волной гнева. Кто он такой, чтобы судить меня? Он, который изменял жене в темных кладовках? Он, чья вся жизнь — сплошная игра на публику? Я хотя бы не притворялась святой.
Но «тихая мышка» ничего из этого не сказала. Она кивала, делала пометки и переводила.
Переговоры со спонсорами были адом. Я должна была стоять рядом с ним, переводить его слова и слова важного российского олигарха, чувствуя, как от Шарля исходит волна такого леденящего презрения, что мне было физически холодно. Один раз, когда я переводила особенно сложный технический термин, я запнулась на долю секунды. Он, не поворачивая головы, тихо, но так, чтобы слышали все за столом, сказал на английском: «Пожалуйста, сконцентрируйтесь. Мы не можем себе позволить ошибок из-за... недомогания».
Олигарх поднял бровь. Джеймс сжал губы. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу, но голос остался ровным, когда я закончила перевод. Это была месть. Маленькая, публичная, убийственная.
После переговоров, когда спонсоры ушли, а мы остались в зале одни, я не выдержала. Я повернулась к нему, все еще сидевшему за столом.
— Довольны? — выпалила я по-французски, нарушив все правила. — Удалось продемонстрировать ваше превосходство и мою... «некондиционность»?
Он медленно поднял на меня глаза. В них не было ни гнева, ни боли. Была пустота. Та самая пустота, о которой он говорил после Монцы.
— Я ничего не демонстрировал. Я просто констатировал факт. Ваша концентрация сегодня оставляет желать лучшего. Возможно, вы не выспались. В чужих апартаментах редко удается хорошо выспаться.
Каждое слово било точно в цель.
— Вы не имеете права... — начала я, но он перебил меня, вставая. Его движения были резкими, как у загнанного зверя.
— Не имею права? — он заговорил тише, но от этого стало только страшнее. — Я имею право ожидать профессионализма от человека, которого нанял! Которому... которому доверял! Я имею право не видеть, как этот человек... как он...
Он не закончил. Сжал кулаки и отвернулся.
— Забудьте. Это не имеет значения. С сегодняшнего дня вы для меня — только переводчик. Строго по контракту. Ничего более. Надеюсь, это ясно.
— Абсолютно ясно, месье Леклер, — выдавила я, чувствуя, как что-то окончательно ломается внутри. — Только работа. Никаких личных... иллюзий.
Он кивнул, не оборачиваясь, и вышел из зала.
Следующие дни были ледяным кошмаром. Мы работали с точностью роботов. Он отдавал приказы, я исполняла. Никаких взглядов, никаких полутонов, никаких «констант». Я стала самым совершенным инструментом из всех возможных — бесчувственным, безошибочным и абсолютно пустым. Даже Джеймс остался доволен такой «профессиональной эволюцией».
Но по ночам, в номере отеля, я читала его сообщение. И мне хотелось кричать. Кричать, что он лицемер. Что он сам живет во лжи. Что он не имеет права судить меня за одну ночь свободы, когда сам погряз в обмане.
Но больше всего я злилась на себя. Потому что где-то под всеми этими слоями гнева и обиды таилась другая, постыдная правда. Мне было больно от его холодности. Не как сотруднику. Мне, Рине. И это было хуже любого выговора.
Наш следующий вылет был в Мехико. В аэропорту, проходя к гейту, мы столкнулись с Ландо Норрисом и его командой. Ландо, увидя меня, широко улыбнулся и сделал шаг навстречу.
— Рина! Привет! Как...
Он не успел договорить. Шарль, шедший чуть впереди, резко развернулся, встал между мной и Ландо, и, обращаясь к своему менеджеру, громко и четко сказал по-английски, чтобы слышали все вокруг:
— Проследите, пожалуйста, чтобы наш персонал не отвлекался на постороннее общение. У нас плотный график.
Это был публичный щелчок. По мне и по Ландо. Лицо Норриса вытянулось от изумления, потом расплылось в саркастической ухмылке.
— Ох, простите, ваше высочество. Не знал, что переводчики у вас в крепостном праве.
Шарль проигнорировал его, взял под руку Джеймса и пошел дальше, оставив меня стоять одну на растерзание любопытным взглядам всего паддока. Ландо пожал плечами, подмигнул мне и скрылся со своей командой.
Я стояла, чувствуя, как горит лицо. Он отгородился от меня. Публично. Как от неудобной, скомпрометировавшей себя вещи.
В самолете я сидела в ряду позади него. Весь полет он не обернулся ни разу. А я смотрела на затылок человека, который всего несколько дней назад назвал меня своей «константой», и думала о том, что самое страшное в падении — это не сам удар. Это ледяная, беззвучная тишина после него. Тишина, в которой больше не звенит твое имя.