2 глава
Для меня в первый рабочий день стал не тесный карбоновый салон болида, а стерильно-холодная переговорная в хабе «Скудерии». Воздух пахнет кофе, лазерной печатью и легкой, но ощутимой нервозностью. Я сидела, выпрямив спину, в неудобном, но безупречно смотревшемся кресле, одетая в предписанный «дресс-код невидимки»: бежевые брюки, черный джемпер с высоким горлом, волосы собраны в тугой, без единой выбившейся прядки, пучок. На коленях — блокнот с уже сделанными пометками и тонкий планшет. В ухе — почти невидимый микрофон приемника синхронного перевода.
Менедтри, Джеймс, суховатый британец лет пятидесяти, заканчивал вводный инструктаж.
— ...Ваша задача — максимальная точность и нейтралитет. Вы — инструмент передачи информации. Никаких эмоций, никаких собственных комментариев, даже если вопрос репортера покажется вам дурацким или провокационным. Вы — голос Шарля для русскоязычных медиа и его уши в их вопросах. Понятно?
— Понятно, — мой голос прозвучал тихо, почти механически. Именно таким, каким и должен был быть.
Дверь открылась, и в комнату вошел он. Шарль Леклер. В жизни он казался выше, чем на экране, но при этом как-то... плотнее. Не в смысле веса, а концентрации энергии. Он был в командировке: темные джинсы, футболка с минималистичным логотипом команды, на плече накинута кожаная куртка. Его лицо, такое открытое и улыбчивое на официальных фото, сейчас было сосредоточенным, даже уставшим. В глазах — та самая «гоночная гиперфокусность», о которой я читала в статьях психологов спорта.
— Шарль, это Рина, ваш новый переводчик для работы с русскоязычным сегментом, — представил Джеймс. — Она будет с тобой на всех брифингах и интервью по этому направлению.
Леклер кивнул мне, его взгляд скользнул по мне на пару секунд — быстрая, профессиональная оценка оборудования. Никакой искры интереса, лишь дежурная вежливость.
— Привет. Шарль .
— Здравствуйте. Рина, — ответила я, чуть склонив голову, взгляд устремлен чуть левее его плеча. Прямой зрительный контакт может быть расценен как вызов или фамильярность. Нельзя.
— Отлично. Начинаем, — Джеймс запустил презентацию на экране. — Сегодня у нас плотный график. Сначала внутренний брифинг с инженерами по итогам тестов в Барселоне, потом пресс-подход у трейлера команды, затем отдельное интервью для «Матч ТВ» и вечерний подкаст для нашего российского спонсора. Рина, на брифинге с инженерами вам нужно просто слушать и впитывать терминологию. Ваша активная работа начнется с прессы.
Я кивнула, открывая новый файл в планшете. В ухе зашипел голос главного инженера, и комната наполнилась водопадом специфической лексики: «деградация шин», «баланс тормозов», «переключаемость на апексе», «температура турбины». Я писала, почти не глядя на экран, переводя сложные технические цепочки на русский в голове и фиксируя ключевые моменты. Мой мозг работал, как швейцарские часы, отсекая всё лишнее. Никаких мыслей о том, как этот человек выглядит, никаких воспоминаний о статьях в таблоидах. Только «прижимная сила»— «избыточная поворачиваемость».
На брифинге Леклер преобразился. Усталость куда-то испарилась, глаза горели. Он сыпал вопросами, спорил, чертил пальцем в воздухе траектории, его английский окрасился плотным французским акцентом. Он был в своей стихии. И я наблюдала, как настоящий ученый за редким видом — изучала его речевые паттерны, интонации, манеру строить фразы. Чтобы потом стать его точным лингвистическим отражением.
Пресс-подход был адом. Десятки голосов, микрофоны, тычки диктофонов, вспышки камер. Я встала слева и чуть позади Леклера, как тень. Когда первый вопрос на русском прозвучал от энергичного парня с камерой, я сделала микрошаг вперед.
Журналист выпалил: «Шарль, после провальных тестов многие эксперты говорят, что Ferrari снова не готова к чемпионской борьбе. Вы уже смирились с ролью догоняющих?»
Я перевела вопрос на безупречном английском, сохранив и его резковатый тон, и смысл. Леклер слегка поджал губы. Он ответил дипломатично, про «работу над ошибками» и «длинный сезон». Я переводила его ответ на русский, делая мой голос максимально похожим на его по темпераменту — сдержанным, но уверенным. Это был странный опыт — говорить его слова, быть его эхом.
Ближе к вечеру, во время записи подкаста в более камерной студии, случился первый профессиональный вызов. Российский ведущий, видимо, решив блеснуть эрудицией, спросил, используя жаргонное выражение из советского автоспорта: «Шарль, как вы думаете, ваша новая подвеска позволит меньше «клевать носом» на торможении, или это опять «геморрой на колесах»?»
В ухе Джеймса я услышала легкое недоуменное «What?». Леклер смотрел на меня, ожидая перевода. Я не дрогнула. За доли секунды мой мозг нашел безупречный аналог.
— Вопрос о поведении машины при торможении и общей надежности новой подвесочной системы, — ровно перевела я на английский, опуская колоритную, но непрофессиональную лексику.
Леклер кивнул и дал технически подробный ответ. Ведущий остался доволен, получив суть. Джеймс на мониторной студии одобрительно поднял большой палец.
В конце дня, когда последний журналист ушел, а звукорежиссеры стали сворачивать провода, я почувствовала, как адреналин начинает отпускать. Тело ныло от напряжения, голова гудела от восьми часов беспрерывной лингвистической акробатики.
Леклер, собирая свои вещи, вдруг обернулся ко мне. Его взгляд впервые за день увидел меня, а не функциональную единицу.
— Спасибо за сегодня. Особенно за того... «клевающего носом», — он попытался неуклюже повторить мой перевод, и в уголках его глаз появились крошечные, едва заметные морщинки. Не улыбка, но ее тень. — Это было метко.
— Это моя работа, — тихо ответила я, снова опустив глаза к планшету, проверяя, все ли файлы сохранены.
— Увидимся завтра, Рина.
— До завтра, месье Леклер.
Он вышел. Я позволила себе глубокий выдох. Первый день был прожит. Маска не сползла ни на миллиметр. Я была эффективна, точна и невидима.
Но где-то в глубине, под толщей профессионального льда, шевельнулась какая-то мелкая, настырная мысль. Мысль о том, что в его взгляде, когда он спорил с инженерами, было то же самое дикое, азартное упрямство, с которым я когда-то в шестнадцать лезла на самую высокую скалу в Крыму, чтобы доказать что-то себе и всем.
Я резко тряхнула головой, гоня прочь эту параллель. Это не имело значения.
Имели значение только «деградация шин» и «баланс тормозов». Все остальное было шумом.