3 глава
Третий уик-энд подряд. Монца. Здесь даже воздух другой — густой, пропитанный историей, выхлопами и итальянской истерикой. Журналисты уже заполонили трассу, их красно-зеленое море колыхалось за заборами, а их рев в моменты появления алых машин из боксов «Феррари» заглушал даже рёв двигателей. Для меня это был просто новый уровень шума, с которым нужно было работать.
Моя адаптация перешла в стадию шлифовки. Я уже не просто переводила, я начинала предвосхищать. Изучила основных российских журналистов в паддоке: кто задает технические вопросы, кто гоняется за сенсацией, кто любит философские темы. Мои блокноты пестрели не только терминами, но и пометками: «Иванов (Авторевю) — спросит про баланс машины на длинных сериях кругов», «Петрова (ТАСС) — может копнуть про психологическое давление».
Работа с Шарлем превратилась в отлаженный, почти беззвучный тандем. Он стал бросать на меня короткий взгляд перед тем, как ответить на вопрос от русских медиа, будто проверяя мое присутствие — свой «живой переводчик». Я отвечала едва заметным кивком. Наши диалоги сводились к минимуму:
— Темп сегодня?
— В пределах плана. Дождь мешает.
— Понимаю.
Или:
— Следующий вопрос?
— О стратегии на квалификацию.
— Хорошо.
Я была его тенью, его голосом на другом языке, и, кажется, начала становиться чем-то вроде барометра — по моей незаметной реакции (едва приподнятая бровь, если вопрос был особенно дурацким, или чуть более сглаженный перевод, если вопрос был чересчур агрессивным) он, возможно, учился считывать настроение этой конкретной медиагруппы.
Сегодняшний день был особенно адским. С утра — проливной дождь, отменивший первую свободную практику. Хаос в расписании, переносы брифингов, нервозность команды. Шарль был собран, как тигр в клетке, его энергия не находила выхода на трассе и выплескивалась в резких, отрывистых движениях во время симуляторов.
К полудню дождь прекратился, и нас буквально бросили в мясорубку сжатых по времени интервью. Одно из них проходило в тесной комнате пресс-центра с российским спортивным каналом. Журналист, молодой и амбициозный, видимо, решил сделать себе имя.
После стандартных вопросов о трассе и машине он неожиданно сменил тему:
— Шарль, в Монако вас часто видят в обществе жены, Александры. Здесь, в Италии, страсти кипят иначе. Ваши итальянские поклонницы славятся своей... настойчивостью. Чувствуете ли вы разницу в атмосфере? Как вам удается сохранять фокус на гонке?
Вопрос был упакован в улыбку, но яростно пах желтизной. Я перевела его дословно, сохранив этот неприятный подтекст. Видела, как напряглись мышцы на лице Шарля. Он сделал паузу, и в этой паузе я почувствовала опасность. Он мог ответить резко, что дало бы повод для заголовка «Леклер грубо отбрил журналиста». Он мог отшутиться — и это бы растиражировали как «гонщик несерьезно отнесся к вопросу о верности».
Его взгляд на миг встретился с моим. Не знаю, что я сделала со своим лицом — возможно, оно осталось совершенно пустым, как и полагалось. Но, кажется, он что-то в нем прочел. Предупреждение? Солидарность?
Он выдохнул и ответил, глядя прямо в камеру, голосом, холодным, как итальянский мрамор:
— Моя единственная страсть в Италии — это трасса в Монце. Моя единственная «поклонница», которая имеет значение — это моя машина. И мой фокус — на работе моей команды. Следующий вопрос.
Мой перевод прозвучал идеально ровно, я вычистила из него даже намек на раздражение, оставив только сухую, профессиональную отстраненность. Журналист, не добившись скандала, перешел к техническим деталям.
Когда камеры выключили, и мы остались в опустевшей комнате на пару секунд, Шарль, не глядя на меня, тихо бросил:
— Спасибо.
Это было не за перевод. Это было за что-то другое. За то, что я не дрогнула. За то, что была частью щита.
Я просто кивнула, собирая свои вещи.
— Всегда рада помочь, месье Леклер.
Вечером, когда я, с ногами, гудящими от усталости, возвращалась в свой отель, я получила сообщение от Джеймса, менеджера: «Хорошая работа сегодня с тем вопросом. Держитесь этого курса. Завтра квалификация — будет жарко».
Я откинулась на спинку кресла в такси и закрыла глаза. «Тихая мышка» сегодня не просто переводила. Она стала фильтром, буфером, частью системы. И система эту работу оценила.
Я думала о его «спасибо». О том, что это был первый раз, когда он обратился ко мне не как к функции, а почти как к союзнику. Опасная грань. Но я тут же отогнала эту мысль. Это была не личная благодарность. Это была благодарность солдата саперу, который обезвредил мину на их общем пути. Ничего более.
Впереди была квалификация. А значит, еще больше работы, еще больше давления, еще больше необходимости быть идеальной, незаметной, непроницаемой. Моя роль углублялась. И, как ни странно, мне начинало нравиться это чувство — быть безупречным шестеренком в самой сложной машине мира. Даже если никто не должен был видеть, насколько хорошо эта шестеренка отполирована.