16 глава
Интересно, Даня заметил, что я подурнела? Он никогда даже не намекал. Может, погруженный в работу, и не заметил?
Полощу рот и замечаю скомканное висящее на бортике ванной мокрое полотенце. Неужели сложно повесить? Просила же.
Под полотенцем обнаруживается его белая футболка. Та, в которой он вчера на сделку ездил. Тоже сырая от полотенца. Растягиваю ее в руках, чтобы проверить на предмет загрязнений и вдруг замечаю бордовое пятно на горловине.
Что это?
Освещение в ванной у нас тусклое, поэтому, зажав футболку в леденеющих пальцах, я бегу к окну на кухне.
Это помада. Смазанный след от вишневой помады. Подношу ткань к носу, так и есть, резко – горьковатые духи Аллы.
Внезапно становится холодно. Вся кожа покрывается мурашками, как от пронизывающего ветра.
Как же так, Даня? Ты ведь не способен на предательство, я тебя знаю.
Тогда, какого черта?!
Бросаю футболку на стол и хватаю телефон. Надо спросить у него, наверняка, у него есть на это объяснение. Логичное объяснение тому, почему Алла целовала его в шею.
– Даня!
– Проснулась уже? Я не стал тебя будить.
– Даня… – с трудом, через спазм в горле, выдавливаю я.
– Что?! Юля! Живот болит?!
– Нет.
– Что тогда? Приснилось что–то?
Если бы.
Слова застревают в горле. Какое–то время я молчу, а потом решаю не говорить. Не рассказывать ему о моей находке по телефону. Я хочу видеть его глаза. Они не умеют лгать.
– Ничего. Сегодня ты опять ночью вернешься?
– Не знаю. У меня клеится договор на техобслуживание таксопарка, – возбужденно рассказывает Даня, – сегодня пригонят первую партию.
– Успехов, – тихо говорю в трубку и отключаюсь.
Похоже, выматывающие нервы проверки закончились. Дела мужа пошли в гору. И я очень рада за него, и за ребят, с ним работающих, только не чувствую свою причастность к его успеху.
Я будто в стороне. В тени его жизни. То место, куда он приходит переночевать и надеть чистую одежду.
Та же Алла на данном этапе гораздо ближе к нему. Она чаще видит его, разговаривает с ним, больше меня знает о его планах и, видимо, чаще целует.
Зажмуриваюсь, смаргивая с глаз горячие слезы.
Как же я ее ненавижу! Эта сука не успокоится, пока не разведет нас. Уверена на сто процентов, специально это сделала. Знает ведь, что каждая вещь мужа проходит через руки жены.
Не верю, что у них было что–то серьезнее поцелуя, но и это я просто так не оставлю.
Пусть выбирает – ценный сотрудник или беременная жена!
На фоне переживаний начинает ныть низ живота. Мне нельзя нервничать. Врач сказала, что стрессы повышают риск выкидыша.
Я заставляю себя позавтракать, выпиваю таблетку спазмолитического и, включив телевизор на минимальную громкость, ложусь в кровать. Бормотание участников ток–шоу не дает окончательно свихнуться. Создает иллюзию присутствия в квартире кого–то помимо меня.
Живот постепенно расслабляется, и я незаметно проваливаюсь в сон. В последнее время я вообще постоянно хочу спать. Читала, что это норма для беременных. Гормональная перестройка организма.
Просыпаюсь резко. От вибрации телефона на тумбочке у кровати.
Это Даня. Он всегда звонит мне в обеденный перерыв.
Переворачиваю его экраном к себе и морщусь от разочарования.
Мама.
Она знает мой номер и теперь звонит стабильно раз в два дня.
– Алло…
– Здравствуй, Юлия. Я тебя разбудила?
Наверное, поняла по голосу. Я прочищаю горло и принимаю сидячее положение.
– Ничего страшного, мам.
– Чем занимаешься? – интересуется она.
– Ничем. А ты?
– Я на работе. Только что закончилось заседание.
– Ну, да…
– Не хочешь на выходные домой приехать?
У меня екает сердце. Я хочу. Очень.
– Зачем?
– Просто побыть с нами, – ровным тоном говорит мама, – папа пожарит мясо. Неужели ты по нам не скучаешь?
– Скучаю, – признаюсь я, – мама, а Даня? Он тоже может приехать?
В трубке повисает тишина. Уверена, он не поедет, потому что работает без выходных. Но я не теряю надежды, что однажды мама признает его в качестве зятя и отца будущего внука.
Примет мой выбор.
– Пусть приезжает, если хочет.
– Спасибо, я поговорю с ним.
– Ты приедешь? – нетерпеливо спрашивает мама, – я за тобой Сашу отправлю.
– Завтра. Завтра утром к десяти часам, хорошо?
– Хорошо. До завтра, дочь.
Чтобы скоротать время до вечера, я ухожу в парк и гуляю там до самого вечера. До тех пор, пока августовские сумерки не начинают проникать под тонкую кофту зябкой прохладой.
Даня так и не позвонил. Наверное, дело выгорело, и теперь ему не до меня.
Придя домой, принимаю теплую ванну и сажусь его ждать на кухне. Ужин решаю не готовить. А смысл? Он почти никогда не ест, то, что я готовлю.
То сыт, то устал, то приходит ночью, когда я уже сплю.
Без пятнадцати двенадцать раздается звук открываемого дверного замка, и в прихожей загорается свет.
Я сижу в темной кухне и с замиранием сердца жду, когда он в нее войдет.
В прихожей слышится шорох, резкий удар по клавише включателя в комнате, быстрые шаги, и вот Даня уже влетает в кухню.
– Юля! – помещение заливает яркий свет, и я с непривычки начинаю щурить глаза.
– Ты сегодня рано, – хриплым от долгого молчания голосом проговариваю я.
– Я думал, ты ушла!
– Куда? Куда мне идти, Даня?
Он порывисто преодолевает расстояние между нами и, встав передо мной на колени, прижимается к моему животу головой.
– Юля, прости…
Мои рецепторы улавливают запах алкоголя. Я обхватываю его лицо двумя ладонями и поднимаю к себе.
– Ты пьян?!
– Выпил немного.
– То есть, пока я здесь жду тебя и схожу с ума от одиночества, ты пьешь с друзьями?!
– У меня все получилось, Принцесса! – вдохновленно шепчет он, – мы заключили договор с таксистами!
– Я рада, Даня! Правда! Только зачем ты женился, если тебя не хватает на меня?!
– Скоро все изменится.
– Алла! – вырывается у меня, – Алла тоже сегодня с тобой праздновала?
– При чем здесь она?
Я отталкиваю его от себя и резко поднимаюсь на ноги. От долгого сидения совсем онемел копчик и затекли ноги. Даю себе несколько секунд на обретение равновесия и под напряженным взглядом Дани иду в ванную.
Я не стала стирать футболку. Мне нужно было видеть его реакцию на прямую улику.
Когда возвращаюсь обратно, он стоит ко мне спиной у открытого холодильника.
– Даня! – зову его и кладу футболку на стол.
Обернувшись, он подходит ближе и устремляет взгляд на свою одежду. Пятно замечает сразу. Дернувшийся кадык и заострившиеся черты лица говорят сами за себя.
– Что это?
– Это помада, Даня. Очевидно, той, кто вчера целовала тебя.
Он молчит. На меня не смотрит. Не опровергает и не подтверждает мои слова.
Каждая секунда режет по живому, как ножом. Мне хочется коснуться его, просить, чтобы не молчал, сказал, что–нибудь.
– Я не хочу такую семью, – начинаю говорить сбивчиво, – у нас ничего не получается.
– Я не знаю, откуда помада. Я, правда, не помню.
– Не знаешь?! – взрываюсь я, – не помнишь?!
Хватаю со стола футболку и швыряю ему в лицо.
– А вонь от ее духов тоже не знаешь, откуда?!
– Хватит орать, Юля! – рычит он, – не испытывай мое терпение!
Ловит одежду на лету, комкает и бросает в мусорное ведро.
– Если бы я хотел изменить тебе, сделал бы это так, чтобы ты никогда не узнала.
Не отдавая отчета в своих действиях, замахиваюсь и бью его по лицу. Он не успевает отреагировать. Замахиваюсь и бью второй раз.
Ладони горят от боли, но мне мало.
Сжимаю руки в кулаки, кидаюсь на него, нанося удары, куда придется.
– Ненавижу! Урод! Ненавижу тебя!
Даня обхватывает меня поперек, прижимая руки к туловищу, и вдавливает бедрами в столешницу кухонного шкафа.
– Тихо! Успокоилась, я сказал!
– Отпусти, сволочь, – рыдая, выкрикиваю я, – не трогай меня!
– Юля! Успокойся! На меня смотри!
– Да пошел ты!
– Прекрати истерику! Вспомни о ребенке!
Я хватаю воздух ртом и обмякаю. Он сказал стоп – слово. Ребенок. Мне противопоказаны волнения.
– Отпусти, – сиплю на выдохе, – я успокоилась.
– Успокоилась? Тогда послушай меня. Я не изменяю тебе, ни с Аллой, ни с кем–то еще. Я понятия не имею, откуда там эта помада. Да, она терлась вчера весь день рядом и от нее пахло этими духами, так сильно, что провонял, наверное, не только я, но и все пацаны, – переводит дух и продолжает, – помню, что она поздравляла с новой сделкой, может, поцеловала в щеку, этого не помню. Как помада оказалась на футболке, я не знаю. Это все!
Даня снимает с меня свои руки и отходит, а я молча иду в ванную, открываю дверь, чтобы зайти, и слышу:
– Не смей больше распускать руки. Ты не барыня, а я не холоп, которого можно безнаказанно хлестать по морде.
Скрываюсь в ванной, включаю воду и даю волю слезам. Стараюсь плакать тихо. Не хочу, чтобы он слышал.
Придет, начнет успокаивать. Не хочу этого. И видеть его тоже не хочу.
В прихожей хлопает входная дверь.
Ушел.
Можно не сдерживаться. Обхватываю себя руками, сотрясаясь в рыданиях.
Что с нами случилось? Куда все уходит? Почему мы становимся друг другу чужими? Еще никогда прежде я не чувствовала себя такой одинокой.
Даня никогда еще так со мной не разговаривал. Да, возможно, перегнула палку, ударив его, но холод в его взгляде и резкие слова задели меня куда больнее, чем помада Аллы на его одежде.
Немного успокоившись, умываю лицо холодной водой и ложусь в кровать. На душе пасмурно, я не знаю, куда он ушел и позвонить не могу, потому что его телефон лежит на полке в прихожей.
Маюсь, крутясь с боку на бок, пока не слышу, как открывается дверь.
Вернулся.
Облегченно выдыхаю в подушку и закрываю глаза, притворяясь спящей.
Он умывается, торопливо скидывает с себя одежду и ныряет под одеяло рядом со мной. Холодный, пахнущий дождем и наступающей осенью. Осторожно придвинувшись, обнимает меня со спины и прижимается холодными губами к виску.
– Прости, Юль, – шепчет на ухо, – я во всем виноват. Ты права, я хуевый муж.
– Прости, что ударила...
– Заслужил… только, Юля, пожалуйста, что бы ни случилось, никогда не делай преждевременных выводов, не поговорив со мной.
– Хорошо.
– И не бросай меня.
– Не брошу.
– Пойми, все, что я делаю, это все для тебя и нашей Ритки или Никитки.
Я закусываю нижнюю губу. На глаза снова наворачиваются слезы.
– Ты не против? – понижает он тон, – Никита хорошее имя.
– Не против, – кручу отрицательно головой, – мне нравится.
– Я пиздец, как люблю тебя, Принцесса.
– Даня, я не хочу, чтобы Алла…
– Я поговорю с ней завтра, если узнаю, что она сделала это специально, уволю к чертовой матери.
Мы говорим еще долго. Обо всем. Он рассказывает, как дела в автосервисе, что Аман привел новую девушку, а Эля за это ему высверлила дрелью дыру в бензобаке его байка. И потом полдня сидела на дереве, боясь получить от него нагоняй.
Но, самое главное, что я услышала от Дани, что окончательно успокоило и вернуло мне настроение, это то, что, начиная с понедельника, он пообещал возвращаться домой не позднее восьми и по воскресеньям не ходить на работу.
На следующее утро, проснувшись в постели одна, я вспоминаю, что не поговорила с ним о мамином приглашении.
Набираю его номер, но автоответчик говорит, что абонент не доступен.
Странно.
Кажется, это впервые с тех пор, как мы знакомы. Сломался телефон? Или забыл зарядить? Скорее всего. Приедет на работу, поставит на зарядку и сам перезвонит.
Собираю в сумку минимум вещей, документы с обменной картой беременной, которую я всегда ношу с собой витамины и лекарства. Перед выходом, немного поразмыслив, снимаю обручальное кольцо и оставляю его на полке в прихожей в коробке с мелочью. Я так и не рассказала родителям, что вышла замуж.
Расскажу сегодня, если будет подходящий момент.
***
Первая, кого я вижу, приехав домой, это Наталья. Она выбегает навстречу, едва джип въезжает во двор.
– Юлечка!
– Привет, – улыбаюсь я, попадая из машины прямиком в ее пышные объятия.
– Девочка, ну, наконец–то, приехала.
Я тону в ее ласке, затягиваюсь запахом еды, которой от нее всегда пахнет, и понимаю, как сильно скучала.
– Похудела–то как! Побледнела. Токсикоз, да?
– Да.
Иду на маленькую ложь, не хочу ее волновать.
– Батюшки! – отступает на шаг, чтобы получше меня разглядеть, – где щечки? Где попа?
– Родители дома?
– Дома – дома. Пойдем! Я булочки твои любимые испекла и груши купила.
В этот момент открывается дверь и на террасу выходит сначала мама, а следом за ней и папа.
– Доброе утро, – здороваюсь с ними, останавливаясь у ступеней.
– Здравствуй, дочка, – откликается отец.
Мама молча оглядывает меня с ног до головы и только после этого смотрит в глаза.
– Неважно выглядишь, Юлия.
Тон ровный и беспристрастное лицо, но от меня не укрывается мелькнувшая во взгляде тревога.
Мы не виделись почти два месяца, с того самого дня, когда она с Сашей приезжала в автосервис Дани. После этого общались только по телефону.
Неужели, я так сильно изменилась? Похудела, да. Живота еще не видно, но талия уже расплылась. Лицо немного осунулось, и кожа стала бледнее, отчего под глазами проступили темные круги.
Почему они на меня смотрят с такой жалостью?! Все так плохо?
– Пойдем в дом, дочка, – папа обходит маму, забирает мою сумку и, обняв за плечи, подталкивает вперед.
Иду по прихожей в сторону гостиной, жадно шаря глазами вокруг. Как же, оказывается, мне этого не хватало. Знакомых запахов, витающих в воздухе, самой атмосферы нашего молчаливого дома, равнодушных глаз предков, взирающих на меня со своих портретов.
К сожалению, многие вещи обретают для нас ценность, только тогда, когда мы их теряем.
– Как ты себя чувствуешь? – раздается за спиной, когда я останавливаюсь у камина, глядя на наш семейный портрет.
– Неплохо, – отвечаю машинально.
– Как протекает беременность? Ты встала на учет?
– Да, конечно.
– Где?
– В районной поликлинике, а что?
Мама садится в кресло, а я устраиваюсь на диване напротив нее. Под ее пронизывающим взглядом я чувствую себя не в своей тарелке. Она разглядывает меня, как насекомое под микроскопом.
– Мне не нравится твой внешний вид. Ты выглядишь болезненной.
Я опускаю глаза на сцепленные в замок руки. Не говорить же ей, что мой нездоровый вид является следствием вчерашнего скандала и горьких слез.
– У меня плохой аппетит, – почти не вру.
– Я хочу, чтобы тебя осмотрела Самойлова.
– Не нужно.
– Не обсуждается! – тоном, не терпящим возражений, чеканит мама.
Самойлова Надежда Петровна, гинеколог – акушер, доктор медицинских наук, и по совместительству, очень хорошая мамина знакомая.
Мы с матерью наблюдаемся в ее клинике уже десять лет. И я всегда знала, что мои беременности будет вести именно она. Но в свете последних событий, я посчитала неуместным обратиться к ней за помощью.
Я киваю, давая свое молчаливое согласие и оправдывая себя тем, что это ради ребенка.
– Она же будет вести твою беременность. Сомневаюсь, что твой слесарь…
– Механик, – поправляю на автомате.
– Не важно. Вряд ли он способен обеспечить подобающий медицинский уход и условия для вынашивания плода.
Плод. Это слово режет слух. Словно она не о родном внуке говорит, а о каком–то неодушевленном предмете.
– У них, может, и принято в полевых условиях рожать…
– Мама!
– Лара! – встревает отец, до этого молча стоявший за спинкой ее кресла, – перестань.