11 глава
Домой еду не сразу. Решаю проехаться по магазинам. Мне безумно хочется сделать Дане подарок. Что–нибудь такое, что всегда напоминало бы обо мне.
Обхожу ювелирный салон и покидаю его, ничего не купив. Вряд ли Даня примет дорогой подарок. Долго присматриваюсь к часам, но вдруг вспоминаю, что дарить часы плохая примета. По–моему, Наталья говорила, что это к разлуке. А это нам совсем ни к чему!
Заглядываю в сувенирную лавку. Магниты, брелоки, шкатулки, знаковые по фен–шую фигурки животных, все не то.
В расстроенных чувствах выхожу из бутика и упираюсь взглядом в магазинчик мужских аксессуаров. Может быть, там что–нибудь подберу?
Ремни с дорогими бляшками, галстуки, запонки, перчатки и зонты, кулоны… И тут мне на глаза попадается стойка с кожаными браслетами.
Я никогда не любила увешанных в бижутерию мужчин. Толстые цепи, массивные перстни и золотые браслеты толщиной с палец кажутся мне вульгарными. Но кожаный браслет с незамысловатым плетением. Почему бы и нет? И цена не заоблачная, Даню не смутит.
Еще недолго верчу в руках, определяюсь с цветом, расплачиваюсь и довольная еду домой.
Представляя реакцию моего любимого механика на подарок, загоняю машину в гараж и захожу в дом. И только поставив сумку на комод, понимаю, что дверь в дом была не заперта.
Наталья? Кроме нее, некому, потому что я точно помню, как вчера запирала дверь и ставила дом на сигнализацию. Но сегодня ее быть не должно. То, что она обещала прийти только завтра, я тоже прекрасно помню!
В голове вихрь мыслей и ни одной стоящей, а по коже холодком проходит дурное предчувствие.
– Наташа! – звонко режу оглушающую тишину, – ты дома?
Из кухни слышится скрип ножек стульев о керамический пол, звук шагов и вскоре на пороге появляется мама.
– Мама… – выдыхаю я.
Она стоит, держась о дверной косяк, и смотрит на меня так, словно зачитывает приговор на пожизненное заключение.
– Что с твоим телефоном? – глухо спрашивает она.
– Разряжен, – отвечаю таким же бесцветным голосом.
– Подойди.
Я послушно пересекаю холл и, только подходя ближе, замечаю, что привычно идеальная укладка мамы растрепана, а под глазами залегли тени, словно она не спала ночь.
– Ближе, – велит она, когда я останавливаюсь в полутора метрах от нее.
Делаю пару шагов, и уже в следующее мгновение в мою щеку врезается мамина ладонь.
В детстве я обожала ездить в гости к дедушке по маминой линии. Он жил в пригороде в коттеджном поселке и по счастливой случайности у его соседей были дети примерно моего возраста. Иногда родители оставляли меня у него на выходные или каникулы, и я прекрасно проводила время с моими друзьями, гуляя у реки или катаясь на велосипеде.
Однажды мы с ребятами поехали к бабушке одного из мальчиков. Решив сократить путь, выбрали тропку вдоль реки. На крутом повороте мой велосипед налетел на камень, и меня выкинуло на обочину, коленом точно на сук поваленного рядом дерева.
От боли потемнело в глазах. Острый кусок старого дерева вошел в ногу под коленной чашечкой. Из раны брызнула кровь, которая тут же наполнила кроссовок до отказа.
Поддерживаемая друзьями, обливаясь слезами от боли и страха, я вернулась домой. И первое, что сказала мама, когда дедушка, схватив меня на руки, усадил на стул:
– Никогда не смей плакать на людях! Как бы не было обидно и больно! Поняла?!
В этом вся моя мама. Я не помню ее ласки и не знаю доброты. Она никогда не обнимала и не целовала меня. Не хвалила и не поддерживала.
Но никогда и не поднимала на меня руку.
Прижав ладонь к пылающей щеке, я в шоке смотрю на то, как ее рука замахивается второй раз. Она бьет по другой щеке, а затем, схватив за волосы, тащит на кухню.
Я настолько ошарашена происходящим, что даже не думаю сопротивляться или возражать.
– Сядь! – рявкает, толкая меня на стул.
– Мама…
– Заткнись! И слушай меня! – она отходит и становится напротив, опираясь бедрами на кухонный островок, – сейчас отдаешь телефон, ключи от машины и отправляешься в свою комнату до конца лета!
– Нет!
– Только пикни, и я упеку тебя в психушку… на обследование.
Я смотрю во все глаза, с ужасом понимая, что она не шутит и не запугивает. Она предупреждает. Смотрит исподлобья, сжав губы в узкую полоску.
– Мама, он нормальный.
– Он плебей и работяга! Нищий вонючий неудачник!
– Ты его не знаешь, – часто мотаю головой.
– А ты безмозглая тупица, если променяла Давида на это отребье!
– Он мне изменял, мама… Давид. Просто ты ничего не знаешь про него.
– Значит, ты сама виновата, Юлия! – хладнокровно проговаривает она, – не можешь удержать мужчину рядом, не обижайся.
– Мы не любим друг друга, – упираюсь я, – у нас разные интересы.
– А с этим… из трущоб… у тебя, значит, интересы общие, – она горько качает головой и даже всхлипывает.
Меня это до жути пугает. Даже больше, чем ее побои. Потому что, кажется, я впервые вижу эмоции на мамином лице.
– Мам…
– Дурная кровь, – шепчет она тихо, – дрянь, вся в бабку.
– Он хороший, мама.
– Какой позор, – резко вскидывает на меня глаза, – какой позор, Юлия! Как мне Коганам в глаза теперь смотреть?!
Я зажимаю рот руками и начинаю плакать. Мне страшно. Мама не в себе. Я впервые вижу ее такой.
– Этот отморозок чуть не покалечил Давида!
– Он хватал меня за волосы, Даня просто заступился! – кричу в ответ.
Мама на это не отвечает, отталкивается от стола и стремительно выходит из кухни. Я соскакиваю и бегу следом. Выбегаю в холл и вижу, как она шарится в моей сумке.
– Что ты ищешь?
На пол летят мои косметичка, расческа, упаковка бумажных платочков, браслет, что я купила Дане.
– Мама!
Хватаю сумку, пытаюсь выдернуть из ее рук, но она злится еще больше. Толкает меня в плечо и отворачивается.
– Телефон где?!
– У Дани забыла! Отдай сумку!
Но, словно специально, именно в этот момент он сам начинает звонить. Мама дергает молнию бокового кармана и вытаскивает оттуда гаджет.
– Мама, отдай! – визжу я, тянусь к телефону, но она резко поворачивается и кидает в меня сумкой.
– Марш наверх! – рычит она, – сука неблагодарная!
– Нет, пожалуйста… отдай телефон.
– Пошла. Наверх. Быстро!
– Мамочка, умоляю… – реву я, – ты же его не знаешь, я вас познакомлю, он тебе понравится.
– Ты сама–то его знаешь?
– Да, он самый лучший.
– Кто его родители, фамилия, возраст, образование, судимости?
– У него нет судимостей.
– Как его фамилия?!
Я замираю. О, Господи. Я не знаю. Даже не догадалась спросить.
– Юлия?! – давит мама, – фамилия, дата рождения?
– Я-я не знаю.
Она смотрит на меня, неверяще качая головой. А в глазах столько злости и разочарования, что я начинаю чувствовать себя ничтожеством.
– Боже, как у меня могла родиться такая дочь?!
Глотая слезы, я разворачиваюсь и иду в сторону лестницы. Практически наощупь поднимаюсь на второй этаж и слышу снизу:
– Я надеюсь, ты предохранялась?!
– Да, – отвечаю глухим голосом и открываю дверь в свою комнату.
– Потаскуха.
Закрываюсь изнутри на ключ, падаю в кресло и даю волю слезам. Я знала, что мама, узнав о Дане, закатит скандал, но не представляла его масштаба.
Думала, заберет машину, потребует, чтобы я рассталась с парнем и помирилась с Давидом. Но чтобы поднять руку… Такого даже в самом страшном сне представить не могла.
Проплакав так до вечера, я засыпаю прямо в кресле, а просыпаюсь уже ночью от криков. Они доносятся не с дома, а с улицы. Подхожу к окну и выглядываю во двор.
Он залит ярким светом, потому что включено все уличное освещение. А за воротами на улице в свете фар внедорожника стоят мама, папа и Даня. Оттуда и доносятся крики. И кричит мама. Та, которая всегда умела опускать людей, не повышая голоса. Одним только взглядом и хлестким словом.
Боже… Даня не смог мне дозвониться и поэтому приехал сюда. К горлу поднимается болезненный ком, а из глаз вновь бегут слезы. Кидаюсь к двери, пытаюсь найти ключ, который оставляла в замочной скважине, но его там нет.
Быстро включаю свет, шарю на полу и только спустя минуту понимаю, что это родители меня заперли.
– Мама! – кричу охрипшим голосом, ударяю в дверь ладонью, – Мама–а!
Бросаюсь к окну, открываю его и, высунувшись на половину, ору:
– Даня!
Он вскидывает голову и, вдруг, улыбнувшись, подмигивает. Чувствую, что подбадривает, успокаивает.
– Закрой окно! – рычит мама.
– Открой дверь! – отвечаю тем же тоном.
– Юля, вывалишься! Закрой окно! – просит Даня, – все нормально.
Я возвращаю туловище обратно в комнату и впиваюсь в него взглядом. Несмотря на яркий свет фар, мне плохо видно его лицо. Не получается рассмотреть мимику и выражение глаз. Но поза его не напряжена, и это позволяет мне выдохнуть, потому что меньше всего я хочу, чтобы мама запугала его.
Спустя десять минут переговоров, Даня поднимает голову к моему окну, посылает воздушный поцелуй, а затем разворачивается, садится в машину и уезжает.
Заснуть получается только на рассвете. Остаток ночи я провожу, рыдая в подушку, а утром просыпаюсь от ощущения, что кто–то гладит меня по волосам.
– Юлечка… уже полдень.
– Наташа?
Рывком сажусь на кровати, оглядываюсь по сторонам и прячу лицо в ладонях, когда вспоминаю события вчерашнего дня.
– Я тебе покушать принесла. Голодная? – заботливо интересуется Наталья.
– Да, – выхватываю взглядом мой завтрак на прикроватной тумбочке, – мне запрещено выходить?
– Да, детка. Мама строго настрого запретила тебе покидать комнату.
Я утыкаюсь лицом в согнутые колени и всхлипываю.
– Ну–ну, перестань сырость разводить, – поглаживая мое плечо, негромко проговаривает женщина, – Юль, чего натворила–то?
– С Давидом рассталась.
– Рассталась? – хмурится она, – из–за этого тебя наказали?!
– Нет, Наташ, – шепчу я, – я другого парня встретила.
– Когда успела?! Ты же вот на днях у Давида своего ночевала! – замирает, округляя глаза, в которых мелькает догадка – не у него, да?
Я качаю отрицательно головой.
– Ой, батюшки… Кто же он?
– Он простой парень. Не из наших… понимаешь?
– Бедный?
– Да нет, – уклончиво отвечаю я, – из рабочих, он автомеханик.
– Вот почему Лариса Сергеевна такая сердитая с утра была.
– Она дома?
– Уехала, сказала, по делам, – притягивая за плечи, наклоняется к уху, словно нас могут подслушивать.
– А папа?
– Папа дома, телевизор в гостиной смотрит.
В голову приходит одна мысль, я обнимаю Наталью и жалобно заглядываю ей в глаза.
– Наташ, принеси мой телефон, а…
– Телефон? А где он?
– Я не знаю. Мама забрала.
– Ой, Юлечка, как же я тебе его достану–то?!
Ну, да, она, конечно, права. Вряд ли мать оставила его на видном месте, а заставлять Наталью обыскивать ее кабинет немыслимо. Если родительница узнает об этом, домработница пойдет под суд.
– Наташ, ты специально его не ищи, но, если вдруг, увидишь где, принеси. Хорошо? Мне только один звонок сделать.
– Хорошо.
Женщина, тяжело вздохнув, поднимается и указывает на запеканку головой.
– Ешь, а то остынет.
Аппетита у меня нет, даже несмотря на то, что вчера я осталась без ужина. Ковыляю в ванную и в ужасе застываю у зеркала.
Опираясь руками на раковину, вглядываюсь в свое отражение. Воспаленная кожа щек со следами от маминых пальцев, веки, напоминающие два вареника, нездоровый блеск глаз и размазанная по всему лицу косметика.
Быстро раздеваюсь и встаю под душ, а после заставляю себя съесть все, что принесла Наталья.
Сама она появляется в моей комнате часа через два после нашего утреннего разговора.
– Нет его нигде, – выговаривает она, будто запыхавшись, – везде посмотрела, спрятала, видно.
– Черт…
Меня накрывает безысходностью. Я совершенно не представляю, что мне делать. Если бы я знала номер Дани наизусть, могла бы позвонить с телефона Натальи. Но с цифрами у меня всегда было не очень.
Женщина собирает посуду, и, пообещав, что скоро принесет обед, выходит из комнаты. И дверь при этом остается незапертой. Может, она и до этого меня не закрывала, а я в расстроенных чувствах и не заметила?
Подхожу к окну и выглядываю во двор. На скамейке у входа в дом сидит Саша, наш водитель, но, насколько мне известно, Наталья кормит его на кухне после хозяйского обеда.
Решение приходит молниеносно. Я быстро достаю из шкафа дорожную сумку, собираю в нее самое необходимое. Документы, повседневную одежду, свой ноутбук и деньги, что хранились в маленькой шкатулке в самом укромном углу шкафа. Сумма небольшая, но совсем для меня сейчас не лишняя.
Упаковываю вещи и прячу сумку под кровать за минуту до того, как в комнату с подносом в руках вплывает Наталья.
– Куриный супчик, как ты любишь.
– Спасибо.
– Кушай скорей.
Сказав это, она садиться на кровать, всем своим видом показывая, что не собирается уходить, пока я все не доем.
– Мама вернулась? – спрашиваю я, отправляя в рот ложку супа.
– Нету ее, – ворчит женщина, – хлебом закусывай.
Сколько помню ее, всегда пытается накормить меня до отрыжки. Считает, что слишком худа, а мне ведь еще детей рожать.
– Иди, Наташ, тебе же еще Сашу кормить.
– Подождет, ничего с ним не сделается, и так морда скоро треснет от моей стряпни.
Я продолжаю есть суп, не забывая при этом про хлеб, а Наталья начинает елозить по покрывалу. Прочищает горло и разглаживает на коленях свой передник. Явно не терпится мне что–то рассказать.
– Что?
– Юлечка, я тут ненароком разговор твоей мамы с папой подслушала, случайно, они утром говорили в кабинете, а я мимо проходила...
– И? Что ты услышала? – настораживаюсь я.
– Она сказала, что хочет тебя куда–то на все лето отправить.
– Куда?
– Я не знаю, но, по–моему, заграницу, потому что она просила папу найти твой загранпаспорт.
– Я не поеду.
В груди начинает закипать злость. Как, интересно, они собираются меня отправить?! Вставят кляп в рот и свяжут или ударят по голове и в мешке погрузят в самолет?!
Не думают же они, что добровольно соглашусь уехать?
Нет, все таки, мое решение убежать было верным.
Я быстро доедаю все до последней крошки, от волнения совершенно не чувствуя вкуса еды, и помогаю ей собрать посуду на поднос.
– Посплю, – говорю ей прежде, чем она уйдет, – голова гудит от недосыпа.
– Поспи–поспи, солнышко, – заботливым тоном отвечает Наталья, – я тебе вечером пирожков испеку, твоих любимых.
– С вишней?
– С вишней.
Гладит по голове, целует в лоб и выходит, неплотно прикрыв дверь.
Мне так стыдно за мою ложь, но по–другому никак. До вчерашнего дня, я думала, что знаю маму, а теперь не удивлюсь, если она и правда силой отправит меня заграницу или упечет в психушку.
Через десять минут Саша скрывается в доме, а значит, путь открыт. Надеваю новые кеды, перекидываю через плечо сумку и выскальзываю из комнаты.
Стараясь передвигаться бесшумно, прохожу вдоль коридора, останавливаюсь у подножия лестницы, чтобы убедиться, что внизу никого нет, и начинаю спускаться.
Из кухни доносятся голоса водителя и Наташи и я, не оглядываясь, быстрым шагом иду к выходу.
– Дочка? – догоняет меня голос папы, и я резко торможу.
Он подходит ко мне сзади и, положив руку на плечо, разворачивает к себе лицом.
– Ты куда?
Его отрешенный вид и пустой взгляд поднимает во мне волну раздражения. И жгучую обиду. Где он был вчера, когда мама хлестала меня по лицу?! Спрятался, потому что боялся попасться ей под горячую руку?!
И это его «дочка», иногда мне кажется, что он называет меня так из–за того, что забывает мое имя.