18 глава
Юлия
Я сижу в комнате и смотрю на кроссовки, стоящие на полке для обуви.
До сих пор не могу поверить, что у меня состоялся такой разговор. Слава пришел в себя ровно в тот момент, когда я подошла ближе.
Он краснел и бледнел, пока признавался в том, что я ему нравлюсь. Сказано это было скромно и скомкано.
Мне стало до жути неловко, и я, пожелав мальчику скорейшего выздоровления, покинула его палату со странным биением сердца.
Как говорить с ребенком о его чувствах, не представляла, потому что мне никто не говорил «ты мне нравишься» или тем более «я тебя люблю».
Были ситуации, когда я ловила на себе заинтересованные взгляды, слышала подколы, но с признаниями не сталкивалась.
Со вчерашнего дня не покидало смешанные ощущения, словно меня кинули в чан с собственными мыслями, и я варилась там, не зная, как выкарабкаться.
Звонки теть Сони проигнорировала, как и стук в дверь вечером.
Не представляла, о чем мы будем разговаривать, и зачем. Все ведь предельно ясно. Я теперь знаю правду и, честно говоря, предпочитаю заткнуть ее куда-то на затворки памяти.
Слишком больно думать об умерших родителях, которые были не теми, кем мне их представила тетушка. Разве так спасают ребенка? Ложью во благо?
Еле заставила себя подняться и заняться группой.
В мое отсутствие приезжали родители Ильяса. Мальчика забрали домой, и ребята стали счастливее в какой-то мере. Никто их не угнетал. Лишь двое подошли ко мне узнать, как Славик, — Герман и Машенька.
Если вторая была очень участливой девочкой, то первый удивил своим интересом.
Вроде Лемишев его гнобил и не упускал случая унизить, а парнишка вполне искренне улыбнулся, услышав, что со Славой все хорошо.
Беспокойство усиливалось от того, что я не видела Даню.
После быстрого диалога в больнице на территории лагеря он так и не появился.
Наверное, на этом его приключения в роли вожатого закончились.
Старший Милохин четко дал понять, что к его сыну лучше не приближаться. Чем больше я крутила в голове слова мэра, тем сильнее впадала в депрессивное состояние.
Хорошо, что вокруг всегда суетились дети, которые не позволяли особо погрузиться в тяжелые размышления.
Я и сама отталкивала подальше мысли о том, как себя вести. Будто ничего не было? Или…
Кошмарное внутреннее состояние не давало покоя, и я не могла найти себе места, закончив свой рабочий день.
За окном темнело, и я вышла из своего укрытия. Из вожатых ко мне подошла одна лишь Вероника и долго вела беседу о том, что произошло.
Для нее случившееся было настоящим шоком, особенно последствия побега Ильяса со Славой. Да, именно так все думали.
Основная и непоколебимая версия — ребята убежали, а Даня по счастливой случайности оказался рядом и спас мальчика.
Вика млела от того, с каким героем ей удалось познакомиться. Чуть ли не на каждом углу кричала, что ее Милохин просто душка. Неповторимый. Несравненный. И все в подобном духе.
Противно было слушать Вику, но поспорить с тем, что Даня поступил, как герой, я не могла.
Его поступок меня удивил, и то, как умело он старался скрыть свое причастие к нему, лишь усиливало мое… зарождающееся уважение к его столь нескромной личности. И поцелуй тут точно не причем!
Это событие я старательно запечатывала за слоем других не менее важных.
Только память играла со мной злую шутку, подкидывая картинки с жадными глазами, в которых мелькали вспышки симпатии, а может, чего-то большего.
Что делать о своими разносторонними эмоциями, я не знала, поэтому побрела на спортивную площадку к турникам, на которых часто проводил время Милохин.
Спортом я никогда не увлекалась, но по примеру Иришки знала, как хорошо он помогает, да и Даня не зря пропадал здесь. Хотя последний скорее всего приводил себя в форму, часами качая свои руки.
С часто бьющимся сердцем посмотрела по сторонам прежде, чем выбрать турник, который подходит мне по росту. Была не была!
Повисла на нем, как ленивец на ветке, и качалась из стороны в сторону, пытаясь подтянуться.
Когда уже руки заныли от бесполезных колебаний, на талию легли горячие ладони, благодаря которым я раз все-таки подтянулась и тут же отпрыгнула от Дани.
Он стоял рядом без своей коронной улыбка аля «мне на всех наплевать». Серьезный и задумчивый, чем вызвал прилив крови к моим щекам.
— Привет, — выдавила из себя вместе с нервной улыбкой, потому что мы были наедине в полутьме, слишком напоминающей ту, когда он меня поцеловал, — я думала, ты уже не появишься.
— Не оправдал твоих ожиданий?
Его левая бровь взлетает вверх, а я рот открываю и закрываю, потому что не знаю, что ответить.
Так и мнусь под его взглядом, пока губы Милохина не растягиваются в привычной ленивой улыбочке.
— Или наоборот?
Вспыхиваю еще ярче и складываю руки на груди, переводя свой взгляд на его ногу. На повязке виднелись красные пятна, и я сглотнула.
— Как твоя нога?
— Нормально, — Даня пожал плечами и шагнул ко мне, сокращая расстояние до непростительно близкого, когда дыхание смешивается, — переживаешь?
— Нет, — слишком резко выпалила, — ну, точнее, немного.
Улыбается еще шире и не моргает, разглядывая меня, словно впервые видит.
— Немного, — повторяет за мной, а я стараюсь сохранить невозмутимый вид, — решила приобщиться к спорту?
— Просто не могла уснуть.
— Из-за меня?
— Что? Пф-ф-ф, нет.
Какое же у него самомнение!
Старалась не обращать внимания на то, что Милохин слишком близко, и мое сердце пляшет на углях горячих ощущений.
— Из-за меня, — добавляет утвердительно, наклоняя голову и продолжая исследовать мое лицо, как археолог, нашедший ценный артефакт, — Юль…
Даня подается вперед, чуть ли не касаясь моих губ своими, но от крика за его спиной я отшатываюсь назад.
— Даня, наконец-то! — Вика вклинивается между нами и лапает Милохина везде, где только можно. — Мы тебя ждали. Расскажешь, что произошло? Как ты вообще там оказался?
— Я, пожалуй, пойду, — говорю, резко разворачиваюсь и иду в комнату, чтобы не видеть, как Вика трогает Даню и виснет на нем, словно на вешалке.
— Юль…
Голос Милохина долетает до ушей, но громче работает сердце, по которому словно острыми ногтями провели. Какая мне вообще разница, кто его трогает и в каких местах?! Здоров и ладно! Я очень рада…
Я практически не сплю, ворочаясь в постели, словно мне в нее ужа подкинули.
Мысли о том, что Милохин остался наедине с Викой роятся в голове, размножаясь и перекрывая голос разума.
Я готова зарычать от злости, потому что чертов мажор никак не хочет скрыться с глаз долой, и меня это жутко нервирует.
Утро начинается с раздражения от вида отражения в зеркале.
Кажется, за эти несколько дней стресса я превратилась в блеклую копию себя. Синева под глазами. Бледная кожа, к которой так и не прилип загар.
Вопреки советам тети натягиваю на себя сарафан, глядя на себя с особой придирчивостью.
Собираю волосы в высокий хвост и качаю головой. Все не то.
С разочарованием кидаю расческу на кровать и слышу стук в дверь. Наверное, снова Вероника.
Она чуть ли не каждое утро принялась наведываться в мою комнату, и я не против, потому что чувствую себя в лагере одинокой.
В городе меня всегда тянула за собой Иришка, у которой запал пропадал только во сне, в чем я сомневаюсь, а тут я, словно потерялась. Еще и новости насчет родственников придавили к земле.
— Юль, — на пороге, к моему удивлению, стоит тетушка и внимательно смотрит на меня, будто видит впервые в жизни, — нам нужно поговорить. Можно я войду?
Сердце подпрыгивает от недоброго предчувствия, но вместо возражений, которые уголками впиваются в язык, я покорно отхожу в сторону, пропуская родственницу в комнату.
Теть Соня закрывает дверь и бросает на меня настороженный взгляд, ведь я инстинктивно отгораживаюсь от нее, складывая руки на груди.
Не знаю, что она хочет добавить к тем фактам, которые рухнули на мою голову. Я их еще переварить не успела, а тут добавка подоспела.
— Понимаю, что ты злишься на меня, — начинает она, делая шаг ко мне, и замирает, потому что я отступаю, — в тот момент я действовала по обстоятельствам. Тебя нужно было защитить, и я послушала Вячеслава.
— От чего меня нужно было защищать? — усмехнулась, хотя внутри все сжалось от разносторонних эмоций.
— Ты не знаешь, как грязно люди в высшем обществе готовы вырывать себе место, Юлия, — тетя тяжело вздохнула, продолжая испепелять меня взглядом, — там не важно, кто ты, ребенок или взрослый. Все списали бы на несчастный случай, и дело с концом.
— Да, — согласно закивала, ощущая, что сердце поливают горячим сиропом разочарования, которое стало синонимом сегодняшнего утра, — чем тогда Вячеслав Милохин отличается от тех, кто якобы «позаботился» о моих родителях?
— Юль…
— Ты хотела поговорить, — высекаю каждое слово чуть ли не шепотом, стараясь запихнуть обиду подальше, — мы разговариваем. Только ты избегаешь ответов на мои вопросы. Неужели из всех возможных вариантов моего спасения самым приемлемым оказалась ложь?
Родственница тяжело вздохнула, но не спешила подавать голос, и мне от этого все органы скручивало.
— Я не оправдываюсь перед тобой, Юля, — тетушка печально улыбается, заставляя меня ненавидеть ее в этот момент, — сама подумай, как бы мы жили, если бы правда ходила по массам? Ты бы не смогла спокойно ходить в школу. Каждый раз бы тебя задевали, спрашивали, тыкали пальцем. Это минимум. Страшно представить, если бы те люди добрались бы до тебя, — она прикрывает глаза на миг, — или до моей семьи. Так для всех нас было лучше.
— Да? Меня, к сожалению, никто не спросил, как лучше для меня, — уперто твердила, не желая воспринимать ее доводы, которые казались сплошным враньем, — ты могла все рассказать, когда я… Да, даже в университет поступила, но ты и дальше бы молчала и встречалась с… — Осекаюсь и прикрываю ладонью глаза, пытаясь поймать спокойствие, но меня чуть ли не разрывает изнутри от несправедливости. — Ты всех обманывала, так? — Снова смотрю на тетю, которая отводит глаза в сторону. — Дядю, меня, а Веронику?
— Не надо так, Юля.
— Почему же?! Сколько можно избегать этой темы? — ее жалкое сопротивление распаляет во мне дремлющее эмоции и множество вопросов, на которые мне никто не удосужился дать ответы в свое время. — Что случилось в тот день? Почему Вероника вдруг сбежала? Что произошло с ней на самом деле?!
— Ты все прекрасно знаешь, Юлия, — ледяным тоном произносит родственница, и мои надежды на то, что она растет, рассыпаются, словно домик из потрепанных карт, — Вероника была своевольной девчонкой, захотела повеселиться, и вот к чему это привело.
— Не верю, — мотаю головой, прижимая к себе руки, — я тебе не верю.
— Она попробовала запрещенные препараты, и умерла от передозировки. Такова правда.
— Нет, — я крутила головой, не принимая ее слова, — она не могла. Ника негативно относилась даже к курению, а что говорить про…
— Но так и было!
Резкий крик тети заставляет меня замолчать. Я еле сдерживаю слезы, которые жгут глаза, но не проливаются.
— Мы закрываем эту тему раз и навсегда, — она поправляет одежду, выравнивая спину, и смотрит отрешенно, будто перед ней нашкодивший подопечный, а не племянница, которую она приписала к себе в дочери, — ты знаешь, кто твои родители, и что с ними произошло. Я правда чувствую вину за небольшую ложь, но не более, Юлия. Обвинять меня в том, чего нет, ты не имеешь никакого права, а насчет Вячеслава, — родственница нервно поводит плечом, пока я проглатываю горькую слюну, — это моя личная жизнь, и лезть в нее ты не будешь.
— Тогда пусть твой любовник не указывает мне, — иду к двери и открываю ее, указывая тете на выход, — и тем более не угрожает, — взгляд теть Сони меняется, только мне от этого не легче, — с этого момента ни он, ни ты в мою жизнь лезть больше не будете, — набираю в легкие побольше воздуха, — потому что это Моя личная жизнь.
— Юлия…
— Мне нужно готовиться к рабочему дню, Софья Николаевна, — разглядываю свои пальцы, покоящиеся на дверной ручке, чтобы не сорваться.
Жду, что она что-то скажет в приказном тоне, но нет. Родственница уходит, а я громко хлопаю дверью, чувствуя, что в грудной клетке все закипает.
Нет сил пошевелиться, когда дверное полотно задевает плечо, и в комнату входит Даня. Прихрамывая, возникает передо мной и изучает мое лицо.
— Работа не ждет, Юлян, — копирует мой тон, но тут же хмурится, — хочешь поговорить?
Из меня вырывается истеричный смешок. Отрицательно качаю головой. Хватит с меня разговоров.
— Зря, — губы Милохина растягиваются в легкой улыбке, а брови отправляются в пляс, — я прекрасный психолог.
Отшучивается. Мило. И я посмеиваюсь. Только не радостно. И совсем не к месту, не выдерживаю, дав волю эмоциям.
Данил
Девчачьи слезы меня никогда не трогали.
Ни капельки.
Хотя нет, чувства они во мне пробуждали. Стойкое отвращение.
Стоило вспомнить печальное выражение лица Любки и ее выжимание жидкости из слезных желез, как возникало тошнотворное ощущение, заседающее в горле.
Что касается других, на них мне было плевать. Кроме матери. Она плакала крайне редко и наедине с собой, чтобы ни одна душа не увидела ее слабости.
Такие порывы были не редкими в тот момент, когда открылась измена отца. При нем мама вела себя спокойно. Не устраивала истерик. Разговаривала так, словно она царица. Зато ночами я слышал тихие всхлипы, проходя мимо ее спальни.
Прокручивая ту откровенную ночную беседу, пришел к выводу, что договорным их брак был лишь для одного человека — отца. Мама его любила, хоть и не кричала об этом на весь мир.
Сейчас же от вида соленой влаги на щеках Юли у меня легкие сдавило невидимыми жгутами.
Врос в пол вместе с кедами и не знал, что делать. Привык видеть ее язвительной, дерзкой и горящей желанием мне навалять, а тут… растерялся.
Их разговор с мадам-кокон слышал частично, поэтому и вошел нагло, чтобы убедиться, непоколебимую Юльку ничто не выбьет из колеи, но вот она передо мной старательно сжимает губы и пытается сдержать эмоции, а я превращаюсь в бревно с глазами.
Пару раз хлопаю ими и ловлю себя на том, что веду себя, как предок.
От этой мысли всего чрезмерно корежит, и я, сделав шаг вперед, прижимаю Юльку к себе, ощущая, как сильно ее триггерит.
Ожидаю, что оттолкнет, прогонит к чертям, только она замирает, всхлипывает и сжимает пальцами мою футболку, утыкаюсь в нее носом.
Сам не понимаю, почему усиливаю хватку, притискивая девчонку к себе и вдыхая запах ее волос.
С голосом возникают явные проблемы. Слов нет. Они застывают где-то в районе гортани, и я не пытаюсь их оттуда вытащить.
Что ей сказать? Да, мой отец настоящая мразь, которая действует только в своих интересах, а ее тетя одна из многочисленных ниточек? Или, ну и черт с ними, пусть будут любовниками? Наплевать, что твои родители были знакомы с моими? Все не подходит и кажется, несусветным бредом, поэтому держу язык за зубами.
— Я… — Юлька отстраняется и прячет глаза, смешно потирая влажные щеки, пока я пытаюсь найти ту самую папку на рабочем столе, в которую могу закинуть свои ощущения, стойко пропитывающие каждую клетку организма. — Извини… Я просто…
— Можешь меня побить, — развожу руки в стороны, не сводя с нее глаз под оглушительную работу мотора за ребрами, — где там твоя книжулька?
Юлия лишь отрицательно качает головой и не улыбается. Меня это задевает.
Ловлю себя на мысли о том, что хочу видеть, как ее красивые губки расплываются в улыбке.
Улыбке, которая предназначается мне.
Прогоняя прочь сопливые ощущения, провожу рукой по волосам, и пожимаю плечами.
— Ладно, — тяжело вздыхаю, изображая клоуна, — давай рукой.
Замирает и смотрит на меня во все свои зеленые глаза. Убивает этим открытым взглядом, пробирающимся под кожу и дальше в ткани поближе к области сердца.
Секунда. Две. Три.
Скромно усмехается. Милое личико озаряет легкая улыбка, хотя глаза до сих пор полны боли.
— Нет. Не буду.
Тихо произносит. Рассматриваем друг друга, словно не были знакомы.
Я ее пожираю глазами, воскрешая в памяти мягкость губ и нежность прикосновений.
Уносит от того, насколько сильно хочу повторить поцелуй и узнать, а не пропало ли то чувство эйфории и роста крыльев за спиной.
Не уместно.
Тогда столкновения моей черепушки с тяжелой книгой не избежать.
— Если хочешь, можешь наорать на меня, чтобы полегчало, — выдвигаю еще одно предложения, изображая веселого раздолбая, коим и являюсь.
— Нет, — Юлька принимается заламывать пальцы, отводя взгляд, — все нормально.
Самому становится не по себе от того, что между нами происходит, поэтому максимально строю из себя дурака. Как показала практика, так жить проще.
— Это все футболка, — оттягиваю ткань, которая стала влажной от слез Гаврилиной, — хоть и в твоих соплях теперь, но свои лечебные свойства не теряет.
Юлия пару раз моргает, а я жду что-то вроде «какие еще сопли», «с ума сошел» или более эпичные выражения, но она начинает тихо смеяться. Истерика?
Всматриваюсь в ее лицо и сам лыблюсь, как повернутый. Она перестает так же резко, как и начала. Улыбка с моего лица скатывается к ногам.
— Расскажешь? — спрашиваю и не надеясь на то, что Гаврилина начнет изливать мне душу.
Сам не знаю, готов ли к таким разговорам, но она вроде кивает, заставляя мое сердце биться чаще. Неужели волнуюсь? Да ну-у-у…
— Я…
Ее голос теряется в стремном скрипе, открываемой двери, откуда показывается голова девчонки в очках. Вероника вроде.
— Вас уже потеряли, — тушуется под моим недовольным взглядом и тут же очки поправляет.
— Идем уже, — Юлия кивает и не может скрыть неловкость, когда мы сталкиваемся в дверном проеме, — извини… Я…
— Нормально, — выжимаю коронную улыбку, хотя хочется взвыть от боли, потому что она задела поврежденную ногу, но я храбрюсь, чтобы не выглядеть мямлей, пф-ф-ф, подумаешь, травма века, — Юлян, вперед. Нас ждет тяжелый рабочий день!
Вываливаемся в коридор и идем к ребятне, которая суетилась на улице.
Наша группа с унылыми моськами стоит в стороне. Когда Юлька появляется на горизонте, у детей на лицах расплываются улыбки.
Она с ходу дает им задание. Разминка, которую проводит пухлый пацан под ее руководством, и игры.
По виду Гаврилиной и не скажешь, что несколько минут назад она плакала, уткнувшись носом в мою широкую и непробиваемую грудную клетку.
Отхожу от группы на несколько шагов, замечая, что от меня нам не было пользы.
Играют и резвятся, а я на Юлию залипаю. Вроде раньше бы меня все устроило, а сейчас… Сейчас задевает.
Смотрю на Юльку и вспоминаю, что завтрак с ней мы благополучно пропустили.
В голове рисуется превосходная идея, и я, развернувшись, ковыляю к зданию, не замечая, что за мной пристроилась прилипала, а Гаврилина так не вовремя повернулась.