17 глава
Данил
Тачка отца останавливается перед домом. За время поездки он не произносит ни слова. Только бросает косые взгляды в зеркало заднего вида. Ожидаемо.
Видимо, копит силы прежде, чем из гранаты выдернуть чеку.
Блокирую в себе любые реакции. На них нет сил.
Ожидание новостей от врача насчет Лемишева, разговор с матерью, осмотр поврежденной ноги… Как-то не удалось отдохнуть, чтобы вытянуть словесную битву с мэром. По этой причине молчу.
Тупо пялюсь на картинку за окном, пока не приходит время выбраться из тачки.
— Жди в кабинете, — бросает мне отец, отвечая на звонок.
Иду мимо него по ступенькам в наш шикарный пентхаус.
Еще несколько суток назад мечтал оказаться в своей кровати, а не на полуторке в летнем лагере, только сейчас от идеально начищенного паркета возникает тошнота.
Конечно, всему виной кофе на голодный желудок, но и атмосфера в доме играет весомую роль. У матери было роднее и уютнее. Хоть так же одиноко что ли. Одна ведь живет.
Приказ мэра игнорирую, отправляясь в кухню, где слету открываю холодильник и достаю пару контейнеров с готовой едой.
Кидаю один из них в микроволновку и смотрю, как он вертится внутри, наполняя комнату вкусным ароматом запеченного мяса.
Желудок скручивает от голода, и я, жадно глядя на сочные куски, сглатываю слюну.
У матери не смог запихнуть в себя ничего, кроме минеральной воды.
Почему-то после всех приключений со Славиком меня мучила не человеческая жажда.
В данный момент хотел проглотить все и сразу. Мозг намеренно отключил, не думая ни о чем.
Даже о Юльке с бледным лицом. Девчонка настолько серая была, что первой мыслью было, а не заболела ли она после вечерних прогулок и валяния на земле?
От воспоминаний о нежных губках слюна скапливается во рту стремительнее, чем на умело приготовленное мясо.
Даже головой встряхиваю, чтобы прогнать чертов морок.
Достаю контейнер и ковыляю к столу. Когда кидаю в рот первый кусок, в комнату заходит отец.
Застывает около входа и расстегивает пуговицы на пиджаке, глядя на меня. Плевать.
Жую дальше, пока он, усмехнувшись, снимает пиджак и педантично вешает его на спинку стула, придирчиво поправляя.
— Удивил, — произносит спокойно, устраиваясь напротив, и ожидает ответа, если учитывать паузу, которая повисла после его божеского слова, — не думал, что доживу до того момента, когда мой сын прославится, как герой.
— Я, — проглатываю кусок, подтягивая к себе салат, — не герой.
— Спас мальчишку, — продолжает отец, словно я у него на приеме и выслужился до награды, — сам травму получил. Герой.
Было бы мне десять, визжал бы от восторга, а сейчас не смотрю на него и продолжаю жевать салат. Эмоций ноль.
После разговор с матерью душу, словно выпотрошили.
Не думал, что так затронут ее слова, но реальность поставила на колени, и я не знал, что дальше делать.
Красоваться своим поступком не было желания. Здесь нечем гордиться. Сделал то, что должен был, и не задумывался о том, как это выставят отцовские пиарщики.
— Хорошо, что так получилось, — отец откидывается на спинку стула и впивается в мое лицо серьезным взглядом, — так хотя бы не выплывет правда.
Выдыхаю, теряя аппетит, и откладываю вилку в сторону.
— Какая правда?
— Покинули лагерь, — принимается перечислять наши заслуги, загибая пальцы левой руки, — разожгли костер, не смотря на запреты, употребляли то, что не нужно употреблять, дальше вести список твоих косяков?
— Может, сразу к сути перейдем? Без предыстории?
Отодвигаю от себя контейнеры и принимаю аналогичную позу, но складываю руки на груди.
Действие обезболивающих препаратов сходило на нет, и ногу начинало выкручивать от неприятных ощущений.
Старался не показывать отцу, что состояние оставляет желать лучшего. Ему ведь наплевать. Хочет сразу все решить. На берегу, чтобы сынок не додумался выкинуть очередной финт.
— В прессе засветят лишь спасение пацана Лемишева, — стучит пальцами по столу, глядя на меня без отрыва, — с ним мы уже договорились. От тебя нужно лишь фото, и…
— Нет.
Поднимаюсь со стула и иду к выходу.
— Даня, — приходится остановиться и сжать кулаки, сохраняя остатки спокойствия, которого с каждой секундой становилось все меньше, — сядь. Мы не договорили.
— Я уже дал ответ.
— Меня он не устраивает.
Усмехаюсь и поворачиваюсь к нему. Взгляд падает на контейнеры, и я ковыляю обратно.
Закрываю их и убираю в холодильник, пока батя наблюдает за моими действиями.
Столовые приборы кидаю в посудомоечную машину и снова двигаюсь к двери.
— Мне нужно, чтобы ты снялся для новостей, — не оставляет выбора своим приказным тоном, — один снимок, и ты свободен. Можешь забирать вещи из лагеря.
Готов засмеяться во весь голос, но выдаю лишь ядовитую усмешку.
— Нет.
— Что значит твое нет? Не ты ли хотел уехать оттуда, устраивая цирк на пару с той девчонкой?!
— Это значит, что я не хочу стать одной из ступенек твоей предвыборной кампании, — скриплю зубами около выхода и терплю боль, которая простреливает всю ногу, — и у девчонки есть имя, кому, как не тебе, это знать.
— Что?
— Не надо шантажом выбивать из меня выгоду, — не смотрю на него, касаясь пальцами дверной ручки, — я не уеду из лагеря, пока не закончится сезон, и сниматься для газетенок твоих не буду.
— Решил характер показать?! Напомнить о стажировке?!
— На этот случай у меня есть видео, — сглатываю противную слюну и отворачиваюсь от него, — где ты лезешь под юбку к Гаврилиной. Один клик, и оно быстро разлетится по всему интернету. Стоит говорить, чем накроются выборы?
— Щенок, как у тебя наглости хватило?!
Открываю дверь и выхожу в коридор, не удостаивая предка взглядом.
— Прекрасное воспитание сказывается, — бросаю через плечо, запрещая себе слушать его реплики, пропитанные злостью, — сюда не вернусь. Удачи на выборах!
Закрываю дверь и иду в свою комнату, чтобы собрать вещи. Пора обзаводиться собственным жильем. С остальным потом разберусь.
***
Вспышки перед глазами проходят моментально, стоит лишь уйти с головой под воду вместе со своей поклажей.
Нога болит адски, а течение нещадно несет нас вперед. Воздух в легких кажется жгучей ядовитой массой, из-за которой они могут разлететься на куски.
Прикладываю максимум усилий, чтобы снова вынырнуть на поверхность.
Двигаю поврежденной ногой, стиснув зубы, и жадно хватаю ртом кислород, когда получается преодолеть течение.
Холодные потоки воды со дна заставляют двигаться и не обращать внимания на боль. Больше всего мотивирует тельце, которое я держу. Он не двигается. Повис, как тряпка на моем локте.
Хватаю рукой корни дерева и через несколько отборных ругательств взываю, потому что вытянуть и себя, и пацана на берег непосильная задача.
Несколько раз втягиваю в легкие воздух, но не помогает. Сил он мне не придает, скорее наоборот, трачу их, медля.
Срываюсь в очередной попытке выбраться на берег и скриплю зубами от боли в ноги, которую царапаю корнями. Черт!
Еле успеваю снова схватить корень и хватаю порцию гадкой воды.
Часть выплевываю, а остатки без моего на то ведома уходят в желудок.
Кашляю и со звериным ревом поднимаю Славика, удерживая своим телом, и прижимаюсь вместе с ним к корням.
Как действовать дальше, не понимаю… На каком-то животном адреналине карабкаюсь вверх и тяну пацана. Я же не могу проиграть чертовой стихии?!
Руки трясутся, и ногу нещадно жжет, когда выкидываю Лемишева на траву, и сам валюсь рядом, как груша, из которой выбили добрую часть песка.
Легкие готов выплюнуть при очередном вдохе. Только медлить нельзя. Склоняюсь над Славиком и замираю… Не дышит!
Черт!
Кажется, что пальцы немеют в этот момент. Сознание вскипает от мысли, что… Нет!
Переворачиваю его на спину и истерично усмехаюсь. Пока я тащил его на берег, пацан сжимал в руках кроссовку Гаврилиной. Так вцепился в нее пальцами, что я не смог вырвать. Лады!
Что там нам тренер по плаванию говорил? Грудная клетка. Складываем пальцы. Раз-два-три. Ноль эффекта!
Раз за разом делаю пацану искусственное дыхание. Ничего не происходит. Перед глазами появляется пелена, а сердце так гулко бьет по ребрам, что я сдохнуть готов.
— Давай же! Давай! — орудую руками, как умалишенный. — Давай!
Кожа горит. Дыхание срывается. Только Лемишев лежит, как кукла, и не шевелится. Ничего, черт подери, не происходит!
— Давай! Дава-а-ай!
Ору так сильно, что лес должен сотрясаться.
Перестаю совершать бесполезные действия и смотрю на бледное лицо парнишки. В темноте выглядит жутко.
Сглатываю и чувствую, как глаза жжет, а в горле вырастает огромный комок. Даже сердце через раз сокращается.
Тру лицо руками, чтобы прийти в себя, но не получается.
Лемишев внезапно закашливается, и я поворачиваю его голову на бок, чтобы вода вышла. Руки трясутся, как и алкаша, пока пацан содрогается. Живой…
— Ты… — сипит, когда открывает глаза. — Ты…
— Я, — черт знает, зачем говорю, испытывая самую высшую степень радости в этот момент, — кто ж еще.
— Ну ты, — снова кашляет и закрывает глаза, — козел…
Еле слышно посмеиваюсь, смотря на то, как кроссовка выпадает из рук Славика. Улыбка стекает с лица. Не к добру это.
— Слава?
Дотрагиваюсь до плеча, но тот не реагирует. Проверяю дыхание. Есть.
Спокойно выдыхаю и только сейчас замечаю на своей руке темные пятна. Присматриваюсь. Мгла не позволяет рассмотреть, что там, но до мозга доходят тревожные сигналы. Кровь. У малого на затылке кровь. Видимо, приложился о ту корягу на дне. Черт!
Беру его на руки и еле как поднимаюсь, стараясь сбросить вес на здоровую ногу.
Смотрю по сторонам, чувствуя, как мотор за ребрами готов лопнуть от нагрузки и первобытного страха. Я ведь даже не знаю, на каком мы берегу…
Открываю глаза резко и чувствую в теле неприятную ломоту.
Вытираю рукой испарину со лба и часто моргаю, слыша, как в окно тачки кто-то тактично постукивает.
Еле отхожу ото сна в своей детке и открываю дверь, за которой стоит мама.
— С добрым утром, сынок, — без особого энтузиазма произносит она и заглядывает в салон, будто я спрятал там кого-то, — я, конечно, понимаю, что с отцом у тебя состоялся неприятный разговор, только… — она со вздохом указывает на машину, пока я тру глаза и зеваю, не стесняясь, — …только это не значит, что нужно ночевать в машине. Я разве не пускала тебя на порог? Что это вообще такое?! Спать в машине, словно…
— Мам, — прерываю бурный речевой поток и выбираюсь из тачки, хлопаю дверью, — не продолжай. Я понял. — Обнимаю ее и кривлюсь от тягучей боли в ноге. — Вырубило резко. Приключения такие были. — Улыбаюсь во все свои красивые белые зубы, а мама отстраняется и изучает мое лицо, на котором привычное выражение.
После выпитого обезболивающего остался в машине и не спешил подниматься в квартиру к матери.
Телефон разрывался от звонков, и я не смотрел, кто пытался до меня достучаться. И разговора с мамой просто не выдержал бы.
— Даня, это не смешно, — серьезно говорит, пока я поднимаю голову к небу, щурясь от ярких утренних лучей солнца, — ты так и не рассказал, что произошло.
— Все нормально, мам.
— Не правда, — усердно крутит головой, а я продолжаю улыбаться, — перестань так делать, — удивленно вскидываю брови, — Даня, вот что с тобой делать, а?
Притягивает меня к себе и крепко сжимает в объятиях. Отвечаю тем же, откидывая прочь идиотские мысли.
Сглатываю вязкую слюну, только картинки той ночи стереть не получается.
— Любить и баловать.
Смеется, услышав мои слова, и отстраняется.
— Тебе нужно позавтракать, пойдем.
Стою на месте, взъерошивая волосы пятерней. У меня были другие планы.
— Мне нужно в больницу, мам.
— Повязку я тебе сменю.
— Не для этого.
Перестаю улыбаться, а мама кивает, но тут же снова становится упертой родительницей.
— Позавтракаешь, приведешь себя в порядок, а потом навестишь мальчишку. Если не пойдешь, то я тебя за шкирку потащу.
— Как ты себе это представляешь?
— Вот так.
Подходит и хватает за ворот футболки. Тащит к подъезду, пока я смеюсь.
— Хорошо. Лады. Ты — мать года.
— Шалопай, иди уже.
Под звонкий смех матери иду знакомым маршрутом, выполняю все ее требования и спешу в больницу.
Знаю, что с Лемишевым все в порядке. Врач доходчиво объяснил, что малому требуется отдых и чуток медикаментозного лечения, а так живее всех живых. Легкий сотряс.
Жаль, что эти слова не помогают вытравить из памяти его бледное лицо и кровь на моих ладонях.
В палату вхожу без стука и нарываюсь на беспокойный взгляд исподлобья. Молчит. Я тоже. Что тут говорить? Даже фруктов ему не принес. Идиот.
Разворачиваюсь и ухожу. Выгляжу наверняка, словно Ванька-дурачок из той самой сказки.
В торговом центре неподалеку толкучка возле кассы, но я жду и думаю, что ему сказать.
Просто кинуть пакет с фруктами и заодно угрозу, чтобы к черту больше так не лихачил!
На взводе возвращаюсь в палату, где медсестра обхаживает мальчишку.
Жду, пока она уйдет, и ставлю пакет на тумбочку, отмечая, что трофей мальца исчез.
Вручил все-таки Юлие Прекрасной.
Молчим. Буравлю его взглядом, пытаясь подобрать слова, но они теряются, будто Катрина смела. Черт!
— Быть героем точно не твое, — сухо бросаю ему, — больше так не делай, особенно если друзья подводят.
Не отвечает. Лишь губы поджимает. Взгляд в сторону отводит. Самого тот факт, что его дружок смылся с берега и ничего никому не сказал, неприятно скребет внутри.
— Выздоравливай.
Разворачиваюсь, чтобы уйти, но Славик прочищает горло и выдает:
— Спасибо, — поворачиваюсь, а на его щеках появляются яркие пятна, — но ты все равно козел.
Киваю с серьезным видом. Смотрим друг на друга и разом давим улыбку. Ухожу со спокойным сердцем. Пусть козел, зато ты живой.