17 глава
— Виски, двойной, — заказываю я бармену, вижу, как он берет бутылку Макаллана и наливает, — стоп, дай сюда, — забираю у него бутылку под ошарашенный взгляд бармен. Прости, друг, сегодня она вся моя.
— Сейчас принесу терминал.
— Валяй! — Оплачиваю бутылку и наливаю. Сколько здесь? Двойной, тройной? Да похуй.
— Лимончик хоть подгони, — обращаюсь я к бармену.
— Уверены? Так хорошо пошло, — издевается, вызывает улыбку у меня.
— Неси, неси.
Он приносит не только нарезку лимона, но и еще какую-то закуску. Переживает, что буянить начну раньше времени?
Не помню, чтобы из-за бабы хотелось напиться. Когда работал первый год в компании, на ресепшн пришла девочка Диана, молоденькая, красивая, с огненными рыжими волосами и такими же веснушками. Зацепила конкретно, ухаживал долго. Какие я ей букеты дарил, сам в восторге был от этой красоты. А она пару раз сходила на свидания со мной, а потом в постель к нашему тогда финансовому нырнула. Чем я тогда плох то был? Ну да, зарплата оставляла желать лучшего, но в остальном то. Вот тогда я первый раз пошел в бар, выпил пару бокалов своего любимого односолодового, на большее денег не хватило, и подцепил симпатичную блондинку в том баре. На следующее утро воспоминаний о Диане и не осталось. Смыло, наверно, когда бокалы ополаскивали после виски.
Может и сейчас так прокатит. А что? Денег сейчас явно больше, могу позволить себе и не два бокала.
Девушка напротив активно зазывает меня: то глазками стрельнет, то улыбнется, то продемонстрирует мне свой идеальный третий размер, так удачно обтянутый какой-то тряпкой. Может плюнуть на все и подойти?
“Нравится мне Сашкина походка, нравятся мне Сашкины глаза”
— Блять.
На экране имя моего друга. Мелодию надо бы сменить. Поставил, когда проспорил. Вот так же сидели с друзьями в баре и надо было мне поспорить, что смогу за пятнадцать минут уломать девушку поехать со мной. Проспорил. Она согласилась через двадцать минут. Спор — это явно не мое.
“Саша, милый я люблю тебя”
— Что тебе? — беру я трубку.
— Трубку Данику верни.
— Это я.
— Почему голос убитый?
— Сань, у тебя что-то по делу? Или просто так звонишь? Если да, то соррян, мне некогда, — собираюсь я уже положить трубку.
— Стой. Ты где?
— В баре. Нашем.
— Буду через пятнадцать минут.
Саня, как и обещал, приехал через пятнадцать минут. Пунктуальный, чтоб его. Мы с ним дружим с первого класса. Как в бригаде, только никаких бандитов, наркоты и политики. Вру, наркота была. Именно с Саней мы набивали шишки, учились драться, делить девчонок. Хотя не всегда наша дружба была гладкой. Бывало всякое. Но, наверно, мне повезло иметь друга, который вот, блять, сейчас стоит и смотрит на меня, прожигает. Ну что? Плохо мне!
— Ну что?
— Это хотя бы первая бутылка? — обращается он к бармену.
— Ты совсем чтоль? Если бы была вторая, то я бы валялся вон под тем диваном, — указываю я в сторону. Мыль мне эта нравится.
— Уже лучше. Поделишься?
Мужская дружба, возможно, более крепкая. Все личные отношения на то и личные, что даже другу не будешь рассказывать. Мы не осуждаем и не даем советов. Зря. Наверное.
— … Юля ушла.
Еще один выстрел. Одно дело понимать где-то внутри себя, думать об этом, рассуждать, другое — озвучить вслух. Это больнее, потому что когда ты это сказал, ты поставил точку. Сам.
— Ты поэтому пьешь? Завтра же другую подцепишь. Если не сегодня… — переводит он взгляд на ту рыженькую напротив нас, тоже заметил ее.
— Я вот все думаю, что в ней особенного…
— В той рыженькой? Для меня ничего особенного.
Саня садится рядом и заказывает себе порцию виски. Бутылку оставил мне в личное пользование.
— …Юля. Что в ней особенного? Я когда ее увидел, у меня ничего не дрогнуло. Никакой симпатии, вообще. Маленькая, со шрамиками. Смотрит такими доверчивыми глазами, что хочется увести за ручку к маме и передать из рук в руки. А потом… Не знаю, когда все изменилось. Просто тянуть к ней начало. Ты знаешь, что она первая пригласила меня на свидание. Первая, блять. Меня!
— И куда?
— В парк аттракционов, — улыбнулся я, — я с ней на колесе катался. Она сама взяла меня за руку и потянула туда, а я как подросток пошел, куда велено. Страшно было жуть. Но и хорошо. С ней было хорошо.
— Даник, ты меня поражаешь все больше и больше.
— Сам себе удивляюсь.
Та рыженькая встала и куда-то удалилась. Раньше бы начал искать ее глазами, чтобы не потерять из виду. А сейчас ничего. Вижу, как в бар заходит тройка парней, студенты, либо только выпустились. Мы же с Саней когда-то такими же были. Смотрю на него и вижу, что об этом же думает. Воспоминания нахлынывают. Как с лекций сбегали, как практику проходили, как на нелегальные гонки ездили. Ну и попало потом нам. Саню на месяц машины лишили, а мне… только сократили карманные расходы, которые и так были невелики.
— Я поспорил на нее… Если трахнется со мной, то Роб машину мне свою отдаст. Если нет, то миллионный оборот ему должен сделать.
— Ты … что?
Да, Саня, вот такой у тебя друг. Придурок.
— Хм… Я когда все это начал, не думал, что так все обернется. Что…
— Влюбишься?
Третий выстрел. Но от него сердце бьется быстрее. Совсем не так должно быть. Я уже сдохнуть должен был. А я живу. Сижу, виски пью.
Я из кармана достаю помятую карточку — фотографию отца, и протягиваю ее Сане. Пока не знаю зачем. Наверно, первый раз мне хочется с кем-то поделиться. Нет, не с кем-то. С другом.
Саня внимательно рассматривает фотографию и ни одного вопроса не задает. Там и так все ясно. На ней — мой отец. Мы один в один похожи.
— Это мой отец.
— Я уже понял, — отдавать не спешит, рассматривает.
— У них связь с матерью длилась не больше месяца, недели три. А она его до сих пор любит, представляешь? Ненавидит, обижается, но …любит. Никогда в этом не признается, может только самой себе. Сань, как такое возможно, за три недели полюбить человека?
— Вы пиздец как похожи. Могу поспорить, у тебя такие же глаза, как и у него.
Да, у матери красивые голубо-зеленые глаза, у меня же чисто-голубые, небо, как она всегда говорила.
— Почему Каренина?
Улыбаюсь. Я улыбаюсь, потому что вспомнил нашу с ней первую встречу. Смотрела на меня как испуганный зверек, но бойкая, резвая. Слово боялся сказать, чтобы не накинулась на меня.
— Она переходила дорогу, а я на нее чуть не наехал. Будто специально под машину хотела броситься. Как Анна Каренина под поезд.
— Детям потом будешь это рассказывать.
— Каким детям?
— Таким, Даныч. Мелким, писклявым, которые будут лезть на тебя, когда с работы будешь приходить.
Я представил маленькую девочку, с такими же шрамиками и красивыми глазами. Но уже не цвета изумруда, а зелёная сахарная вата. Две сахарные ваты. Озорные и задорные. Представляю, а где-то здесь, в райне сердце, теплеет. Три выстрела уже не ощущаются.
За стол вернулась та рыженькая, заказала себе еще бокал вина. Соблазнительно надувает губки, перед тем, как пригубить. Я наблюдаю за ней. Раньше я правда давно бы подошел. Завел непринужденный разговор, пошутил, соблазнил. Думаю в этот раз минут за пятнадцать бы управился точно. Но я сижу напротив и думаю о том, какой я придурок. Сегодня я упустил то, что не имел права упускать, потому что полюбил. Блять, ее, мою Юлю.
Рыженькая встала с бокалом и направилась в нашу сторону. Не дождалась никого.
— Мальчики, привет. Я смотрю вам тут одиноко без женского общества, — сладкий женский голосок. Ни капли не возбуждает.
— Да не жалуемся, — Саня скептически осмотрел дамочку, жаль что не фыркнул.
Не обращая внимание на пренебрежительный тон Сани, она села по правую руку от меня, где свободно. Облокотившись на мое плечо, как на опору, она приземлила свою очаровательную попку на стул. А меня окутал противный сладкий аромат ее духов.
— Меня, кстати, Юлей зовут.
Ну что тут скажешь. Пиздец!
Саня сидит и ухахатывается. Ему конечно смешно, а мне хочется взять ее за эти рыжие крашеные волосы и выволочь за дверь.
— Нахер иди отсюда! — не выдерживаю я.
— Что?
— Нахер говорю пошла!
— Придурок.
Она встала, забрала свой бокал и ушла оттуда, откуда и пришла. Только тошнотворный аромат духов так и витает. Она права только в одном, что я придурок.
— Дань, все еще можно исправить. Я видел, как она на тебя смотрит, и как ты на нее смотришь. Любит она тебя. И ты ее.
Мы выходим из бара. На улице душно, это не под кондеем сидеть. Хотя, лето оно должно быть таким.
— Давай подвезу? — спрашивает Саня.
— Ты же пил…
— Черт, забыл.
Мы с ним вызываем такси и каждый едет в свою сторону. Сегодня наша дружба стала еще крепче.
Дома меня встречает тишина. Звенящая и пробирающая. Ее нет. Но теперь я знаю, что не отпущу от себя. Пусть сейчас больно без нее и одиноко. Набираю заветные десять цифр, но “Абонент временно недоступен”.
Пол ночи я не спал. В голове продумывал план, разбирал каждый пункт, каждое действие. Это раньше было проще: подошел, перекинулся парой слов и все. Но не сейчас.
На часах восемь утра, время, когда я должен был выезжать в офис. Но не сегодня, надеюсь Саня простит меня. И не уволит. У меня план, где согласно первому пункту я набираю номер, который мне передал наш безопасник.
— Алло, — нежный и тихий голос на той стороне. Возможно она проснулась недавно, а может с опаской отвечает на незнакомые номера.
— Марина Александровна?
— Да, это я.
— Это Данил.
— Данил?
— Да. Юля… она у вас?
— Нет.
— А где она? — Боже, когда я последний раз разговаривал с мамой девушки, узнавая где она? Просто пиздец. В какой угол ты меня загнала, Каренина?
— … сказала, что осталась у подруги.
— Мне нужно с вами переговорить. Можно я подъеду к часу? Но Юли не должно быть дома.
— Хорошо.
Кладу трубку первым. Не знаю, как там положено по этикету, но этот непринужденный разговор, который длился минуту высосал все соки. Она у какой-то подружки. Какой? Где?
К дому Карениной подъезжаю, как и договаривались. Хорошо, что все задуманное пока выполняется. Осталось набраться храбрости и взглянуть в глаза матери девушки, которую очень сильно обидел. И которую по всем прогнозам не должен был полюбить, но полюбил.
Старая обшарпанная пятиэтажка. Нет, не хрущевка, но год постройки явно прошлого столетия. Да, все аккуратно, все убрано, но не оставляет ощущение, что я не в Москве нахожусь, а как минимум в Рязанской области.
Поднимаюсь к ней на этаж, и сердце стучит быстрее, дыхание учащается. Что, если она все-таки дома? Предвкушение встречи. Ты готовишь речь, что сказать и как оправдаться, но уверен, стоит мне посмотреть на нее и все забуду, увижу ее глаза и мыслей никаких не будет. Только единственная, увезти ее к себе, закрыть на все замки и никуда не выпускать. Она — моя.
Звонок не работает. Не удивлен. Стучусь. И дверь мне открывает миловидная женщина, на вид ей не больше сорока, но по документам, который мне дал Толян, наш безопасник, я знаю, что ей сорок семь лет. Такая же маленькая, но с русыми волосами. Юля говорила, что покрасилась в блонд, на самом деле она с русыми волосами. Но без конопушек. Откуда они у Карениной то?
— Добрый день.
— Добрый. Вы — Данил? Проходите.
Она пропускает меня в маленький и узенький коридор. Я видел планировку квартиры, но не думал, что здесь все настолько маленькое. Миниатюрное. Но надо отдать должное, несмотря на ремонт, здесь чисто, пахнет едой и уютом, а не побелкой, старой мебелью и пылью.
— Юли нет? — сам не знаю, что жду в ответ. Что она сейчас выйдет из своей комнаты и посмотрит на меня злым и обиженным взглядом или что ее нет, и я не увижу эти глаза?
— Нет, она осталась у подружки. Приедет только к вечеру, чтобы собирать вещи. Мы завтра уезжаем.
Только сейчас я заметил сложенные коробки, из которых виднеются вещи. И одна небольшая спортивная сумка. Я прошел в комнату, где осталась мебель, но внутри — пустота, все убрано. Уже не могу сказать, что это квартира жилая. Мои шаги отдаются эхом.
— Пройдемте на кухню, — я прав, ее слова тоже отдаются эхом.
Даже жалко, что им придется все вещи опять разбирать обратно.
— Чай? Кофе? — предлагает Марина Александровна.
— Чай, с сахаром, если можно.
— Конечно, — и отворачивается от меня, чтобы достать чашки, пакетики и положить в вазочку печенье — курабье, которое я терпеть не могу. Оно жутко крошится, а варенье в центре пристает к зубам.
Кухня такая же маленькая, как и все в этой квартире. Старый кухонный гарнитур. Одну ручку у дверцы уже заменили на похожую, и если не приглядываться, то она ничем не отличается от других. А вот сколы на столешнице ничем не скрыть. Старая раковина, хоть и чистая, старый фартук, выложенный белой плиткой, но без жирных брызг. Марина Александровна суетится и проливает кипяток, когда заваривает чай. Вижу, что волнуется. В этом она очень похожа на Юлю, не умеет скрывать то, что творится внутри. Если волнуется, то волнуется, если боится, то боится.
— Может помочь?
— Спасибо, я уже справилась, — подарила мне улыбку. Юя улыбается так же.
На стол она ставит две одинаковые чашки — из сервиза, такой же есть у матери, и вазу с ненавистным мне печеньем.
— Данил, я так понимаю, что вы поссорились с моей дочерью, — начинает не совсем приятный для нее разговор.
— Это так. Но к вам я пришел не поэтому поводу.
— А по какому?
Я встаю из-за стола и отхожу к окну, хотя отходить то и некуда, там всего один метр от стола до окна. Но я делаю этот шаг, чтобы дать себе силы все сказать. Да, готовился, строил свою речь, но в действительности, все сложнее.
— Марина, — без отчества обращаюсь, — я знаю про операцию и знаю, что вы продали эту квартиру, чтобы ее оплатить.
— Да, все верно, но это не такая уж и тайна.
— Вы в курсе, как эта квартира дорога Юле?
— Она дорога и мне. Я в этой квартире прожила большую часть своей жизни, была счастлива с мужем.
— Тот вечер, когда Юля приехала ко мне, я встретил ее в слезах. Она больше не чувствовала, что у нее есть дом. Для нее это очень важным оказалось.
— Вы меня в чем-то обвиняете?
Да, блять. Я ее обвиняю. Там, где надо защитить и оградить, мать отправляет работать в ночной клуб свою дочь, где к ней может пристать какой-нибудь утырок, а дом, где она чувствует себя счастливой, продает.
— Операция, которую вам будут делать в Германии, вполне удачно выполняют в Москве. Также есть центр в Питере, если постараться, то можно еще и квоту выбить. Вам об этом сказал ваш лечащий врач?
Все это время я стою у окна, не в силах посмотреть на Марину Александровну. Во мне бушует такая злость на нее, что если бы не ее упрямство в выборе места для операции, Юля бы спокойно закончила обучение в ВУЗе, нашла бы работу, которую хотела, а не ночами подрабатывала в ночном клубе, а днями разъезжала по всей Москве, раздавая бумажки. Не так должна жить девушка в двадцать четыре года.
Информацию по поводу состояния здоровья и необходимой операции мне передал сегодня Толян. Там было сказано, что уже несколько лет похожие операции проводятся в нашей стране, нашими врачами. Довольно-таки успешно. И при мысли, что об этом знала Марина, но решила продать все, что у нее есть и отправиться в другую страну, прихватив с собой еще и дочь, просто не укладывается в голове. Что это, если не эгоизм в самом жестком его проявлении?
— Да, мне сообщили, что можно провести операцию в России.
Блять!
— Но вы продали все, потратили несколько миллионов, чтобы сделать ее в Германии… — не спрашиваю я, скорее утверждаю.
— Я не доверяю нашим врачам. Что будет с Юлей, если я умру на операционном столе. Мы остались одни друг у друга.