13 глава
Смутно представляю, как я сейчас выгляжу. Мне хочется верить, что достаточно сексуально. Топик снять не решаюсь, но под ярким светом тонкая светлая ткань представляет собой смутную преграду. Вся моя грудь напоказ. Живот и ноги подрагивают. Меня трясёт мелкой дрожью.
Даня, наоборот, совершенно спокоен и невозмутим. Скала. Непробиваемая тестестороновая гора мышц и желания.
Милохин опускает взгляд на экранчик на фотоаппарате и листает получившиеся снимки. Улыбается. Одобрительно кивает. Ему нравится, что получается.
— Расстегни джинсы и сними обувь.
— Если я не разденусь сама, ты мне поможешь?
— Хочешь, чтобы я помог?
— Хочу.
— Окей.
Даня словно ждал приглашения. Вешает фотоаппарат себе на шею и идет ко мне. Сначала медленно и тягуче целует мои губы, пока его пальцы ловко расправляются с пуговицей на моих джинсах. Тянет молнию вниз, и я сильнее стискиваю ладони на кожаной сидушке стула.
Пытка. Сладкая и невозможная.
— Данечка, — хнычу ему в губы.
Он трогает тонкое чёрное кружево и тяжело выдыхает.
— Я на грани, Гаврилина. Что ты со мной делаешь?
— Пытаюсь отключить твою правильность. Я почти трезвая.
Обнимаю его за шею и выгибаюсь вперёд. Игнорирую чёрный аппарат между нами, который больно впивается в голую кожу моего живота. Даня ловит мой рот в плен своего и ласкает, ласкает, ласкает… Пальчики на ногах поджимаются, и я хнычу.
— А я пьян, — бормочет Милохин, упираясь своим лбом в мой. — Тобой.
Дышит тяжело и прерывисто. Опускаю ладони ему на грудь и чувствую, как быстро-быстро его сердце толкается в них. Чувствую, что его воля почти сломлена и Пизанской башней упирается мне между ног.
— Так это же хорошо. Я тоже. Пьяна тобой.
Мы уже почти переходим грань, когда внезапно ночную тишину прорезывает резкий домофоный звонок. Осоловело таращимся друг на друга, настойчиво игнорируя непрекращающуюся навязчивую трель.
— Ты кого-то ждёшь? Кто это? Может, не открывать?
Раздражающий и неуместный звук резко обрывается, чтобы через пару секунд затрещать вновь. Одновременно с телефоном Милохина.
— Чёрт. Сука, — бормочет Даня и отстраняется, оставляя меня в очередной раз ни с чем.
Начинаю злиться. Потому что я, кажется, понимаю, кто может трезвонить и стоять у подъездной двери.
— Это Филатова, да? — спрашиваю, уже зная ответ.
Соскакиваю на пол и, немного пошатнувшись от резкости своих движений и высоты каблуков, складываю руки на груди. В которой стремительно разливается жгучее чёрное чувство ревности.
— Скорее всего. Или запоздалый курьер с суши, которого я так и не дождался в прошлый понедельник. Что маловероятно.
Милохин натягивает на себя первую попавшуюся под руку футболку и растерянно проводит рукой по волосам, кидая из-под бровей виноватый взгляд.
Серьёзно? Немыслимо!
— Ты ей откроешь? — тихо интересуюсь, даже не пытаясь скрыть из голоса обиду.
Если он сейчас пойдёт к этой вобле, то меня больше не увидит до свадьбы! И не притронется до неё же! Мурыжил меня полвечера и готов бросить по первому же звонку бывшей?
— Данечка-а-а, — противный пьяный голос отражается от окон и стен. — Я знаю, ты дома-а-а-а-а.
Она ещё и орать вздумала. Никакого достоинства.
— Придётся, — устало вздыхает Милохин. — Эта идиотка перебудит весь дом. И на утро меня убьют молодые мамочки. Знаешь, сколько у нас детей до года с чутким сном на этаже?
— Понятия не имею, — выдыхаю раздражённо. — Я поеду домой. А ты разбирайся со своей бывшей без меня.
— Юля… — морщится как от удара Даня. — Давай ты остынешь и останешься здесь. Со мной. Я вернусь через пять минут, и мы продолжим, если ты захочешь. Угомоню эту дуру и посажу в такси.
— Почему она к тебе таскается вообще? Вешается на тебя? Вы не совсем закончили отношения, ты дал ей надежду?
— Мы всё закончили. И я не планировал ни с кем встречаться и жениться тем более.
— Прости, что испортила твои планы!
— Прекрати. Ты ничего не портила, — резко обрывает меня Даня и делает шаг вперёд.
Домофон не прекращает трещать, телефон звонить, а пьяная идиотка Филатова голосить на весь двор:
— Данечка-а-а, хочу к тебе на ручки! Мне так плохо без тебя.
Поджимаю губы, отворачиваясь от Милохина, и натыкаюсь взглядом на пустой барный стул. В голове тысячи мыслей, больше половины из них далеки от цензуры. Я буквально киплю как чайник. Ещё немного и начну голосить и истерить ничем не лучше Филатовой.
— Делай, что должен, — разрешаю милостиво и нервными движениями застёгиваю на себе джинсы. — Я хочу спать. Дай мне свою футболку.
— Я быстро, — с нескрываемым облегчением говорит Даня. — Никуда не уходи.
Быстро целует меня в щёку, крепко обнимает и идёт в сторону двери, гремя ключами. Снимает трубку от незамолкающего домофона, с раздражённым треском вешает её на место и быстро выскальзывает в подъезд.
Вскоре противный голос Тани смолкает. Наблюдаю в окно, как Даня вызывает для неё такси, а затем, затолкав её на заднее сиденье, сам садится вперёд, бросая через плечо взгляд прямо на меня.
Засыпаю, накрывшись клетчатым пледом, пропитанным знакомым запахом цитрусовых, совершенно одна.
Ночью, по ощущениям где-то часа в три, матрас рядом со мной прогибается под тяжестью другого тела. Не открывая глаза, стараюсь дышать ровно, не меняя темпа дыхания.
— Юль? Спишь?
Я сплю. Я обиделась.
Даня устало вздыхает и поправляет на моих плечах плед. Устраивается рядом, прижимаясь грудью к моей спине и легонько целует в затылок.
Разбудить боится или, наоборот, очень хочет. Действует осторожно и, как обычно, очень нежно. Так нежно, что моё расстроенное и обозлённое на него сердце предательски сжимается. Но я показываю ему ментальный кулак.
Милохин — грёбаный джентльмен — за вчерашний день успел вывести меня из себя несколько сотен раз. Почти вознёс на вершину блаженства, дал почувствовать себя самой желанной и красивой женщиной, а потом с треском опустил на пол. Я немного подустала от этих эмоциональных американских гонок. Надо отдохнуть. А завтра… завтра провести работу над ошибками.
Хочется громко фыркнуть, когда получаю ещё один невесомый поцелуй в волосы.
Бывшую он поехал провожать! Надеюсь, не додумался её раздеть, искупать и уложить в кроватку?
Не знаю, что он там так долго делал с Филатовой и почему вообще она до сих пор за ним таскается. Не смог оборвать все связи, держит как запасной вариант, всё ещё любит? На последнем предположении в моей груди образуется огромная чёрная дыра.
Сколько он с ней был? Года два? Полтора?
Она была его первой любовью? Первой во всём?
Моё дыхание сбивается, и я начинаю надсадно сопеть, силясь не зареветь от обиды и жалости к себе.
Милохин, слава богу, никак это не комментирует! Все разговоры будут завтра с утра. На трезвую голову и с обоснованными претензиями — с моей стороны. Даня кладёт руку мне на талию и медленно скользит вниз, останавливается под грудью и замирает, уткнувшись носом в мои волосы.
Так мы и проваливаемся в сон, тесно прилепленные друг к другу на узком диване.
Просыпаюсь от ярко бьющего прямо мне в лицо солнца: окна в этой квартире во всю стену, и напрочь отсутствуют шторы или жалюзи. Приподнявшись на локтях, обвожу свежим взглядом холостятское пристанище Дани.
Вокруг сплошной минимализм. Серо-белые тона, навевающие тоску, куча фотоаппаратуры, даже шкафа нет. В углу стоит напольная вешалка, с аккуратно висящей на ней одеждой, которой у Дани не так уж и много, и несколько обувных коробок. Чего не скажешь о фототехнике, тут обошлось без лишней скромности, я вижу по меньшей мере три массивных фотоаппарата и несколько объективов к ним, выглядывающих из рюкзака на небольшом стеклянном кофейном столике.
Руки женщины в этом помещении совсем не чувствуется. Никаких лишних деталей. Свечек, картин, книг или хотя бы тюбика туши. Надеюсь, нога Филатовой никогда здесь не ступала, а если и ступала, то очень быстро выметалась. Хотя, она же знала адрес. Нужно проверить кухню. Так же она девственно чиста, как единственная спальня-фотостудия?
Нахмурившись, опускаю глаза на безмятежно спящего Даню. Его рука всё ещё покоится на моём животе, передавая своё тепло, голая грудь мерно вздымается, длинные, почти девчачьи ресницы подрагивают. На подбородке уже выступила утренняя щетина, и я, не удержавшись, провожу пальцем по его скуле, точёному длинному носу и межбровной складке.
Даже не шелохнулся.
— Гад, — шепчу тихо, склоняясь к самому уху Милохина.
Любуюсь им, рассматривая, и запоминаю каждую черту, ведь через пару недель я уеду. И как дальше пойдёт наше липовое «не вместе», совсем не понятно… Однако раздражение и обида никуда не делись.
Осторожно выбираюсь из-под Милохина и спускаю ноги на пол.
На мне его серая футболка, доходящая лишь до середины бедра, и трусики. Моя одежда аккуратно сложена стопкой около рюкзака с фотоаппаратами, а на самом её верху, как трофей, лежит мой лифчик.
По пути в ванную, заглядываю на кухню. Электрический чайник, пачка печенья, в холодильнике обнаружены яйца и немного санкционного сыра. Тарелок всего две, а кружка одна. Небогато.
Настоящая холостяцкая берлога. Или человек просто не страдает вещизмом.
В квартире моих родителей есть всё. От детских игрушек до антикварных тарелок, которые мой прадед вывез из Берлина на своих двоих.
Через двадцать минут, вымывшись ментоловым гелем для душа и обмотавшись широким серым полотенцем, возвращаюсь обратно в комнату. Останавливаюсь в дверях и, придерживая махровый узел на груди, спотыкаюсь о сонные и хмурые глаза Милохина.
— Проснулся? — интересуюсь наигранно бодро, ступая босыми ногами по холодному полу. — Рано. Мог ещё поспать.
— Чтобы ты по-тихому сбежала, пока я дрыхну? — хрипло интересуется Даня, закидывая руки за голову.
Мышцы на его не прикрытом пледом торсе играют и перекатываются. На согнутой в колене ноге обнаруживается большой шрам. Судя по цвету и степени заживления, получен не так давно.
Даня бесстыдно рассматривает меня в ответ. Скользит взглядом по моим мокрым волосам, ключицам, груди и ниже к голым щиколоткам. Там и зависает. Его кадык недвусмысленно дергается, и я мстительно усмехаюсь.
— Как видишь, я всё ещё здесь. Твой тропический душ — просто фантастика, — говорю, останавливаясь около своей одежды.
— Я планировал сходить туда вместе.
— Как проводил Филатову? Всё прошло успешно? Зашёл на чашечку кофе?
— Она вырубилась на полпути в такси. Ты злишься? Я не мог оставить её одну в таком состоянии. Иди ко мне.
Даня рывком садится и тянет ко мне руки. Делаю шаг назад, увеличивая между нами расстояние, и отрицательно машу головой. Стараясь не смотреть ниже его грудных мышц.
— Нет-нет. Руками не трогать, Милохин. Поезд ушёл.
Даня в одних чёрных боксерах, а на мне вообще, кроме полотенца, ничего больше нет. Пикантно. Но на свежую голову и обиду, засевшую занозой у меня в душе, будоражит уже не так сильно, как наша вчерашняя фотосессия. Хотя одежды на нас сейчас в разы меньше, и мы оба трезвые. Отдаём отчёт своим действиям, и в восемь утра нам вряд ли помешает ещё какая-нибудь сушёная вобла.
— Ты чего выдумала? Никуда он не ушёл. Я здесь, ты тоже. Я всё ещё хочу тебя, Гаврилина.
— С чем тебя и поздравляю. Надо было брать, когда давали, Данечка. А сейчас… — Картинно взмахиваю руками, полотенце немного сползает вниз. — Всё уже! Мне пора.
Можешь позвонить своей Татьяне — узнать, как она выжила после восьми шотов текилы.
— Ты ревнуешь, Гаврилина, — не вопрос, а утверждение.
И улыбочка такая довольная растекается на сонной и немного помятой физиономии Милохина. Ну просто хозяин положения.
— Ещё чего, — фыркаю обиженно. — Мы не вместе, забыл? Мне незачем тебя ревновать.
— Ага. Не вместе, — расслабленно поддакивает Даня, продолжая улыбаться, упираясь локтями в широко разведённые колени. Почему-то его слова в моей голове звучат совсем иначе. «Вместе».
— Я могла уйти вчера. И этого разговора вообще бы не было.
— Не ушла бы, я тебя на ключ закрыл.
— Ты меня обидел.
— Я исправлюсь. Иди уже ко мне.
Уперев руки в бока, смотрю на Даню сверху вниз. Он ждёт, выжидающе улыбаясь и вновь протягивая ко мне руки. Полный уверенности в том, что я никуда от него не денусь, ещё немного — и сдамся. Прям как он вчера, когда я попросила его помочь мне раздеться.
Очень не хочется его разочаровывать, ах нет… очень даже хочется. Сегодня у нас ничего не будет.
— Мне надо к Зое, — произношу строго и, развязав на груди узел, распахиваю полотенце. — Я уже вызвала такси, Милохин.
После родов прошло достаточно времени, и я давно перестала стесняться своей фигуры. Повезло с конституцией и генетикой. Но щёки всё равно опаляет жаром, а пальцы мелко подрагивают, когда я, двигая бёдрами, натягиваю трусики.
Даня мечется взглядом по моему обнажённому телу и тяжело сглатывает. Пока он дезориентирован, как любой мужик, а кровь от мозга стремительно отлила к другим органам, стремительно одеваюсь, пятясь в сторону выхода.
— Гаврилина, твою мать! — кричит Милохин, вскакивая на ноги и бросаясь за мной следом.
Всего хорошего, Данечка, — посылаю в его сторону воздушный поцелуй и, сжимая в руках лифчик и босоножки, выскальзываю за дверь.
Перепрыгивая через две ступеньки, рискуя свернуть себе шею и проколоть голые пятки стеклом, бегу вниз. Лифт ждать некогда. Опасно. Почему-то я уверена: Даня не из тех, кто, пригорюнившись, поплетётся сразу в душ сбрасывать скопившееся напряжение и не попытается броситься вдогонку.
Я оказываюсь права: через два лестничных пролета слышу топот ног и приглушённый мат.
— Юлька, блин, стой! — орёт Даня.
Эйфория и адреналин кружат голову. Ускорившись на первом этаже, чуть не пропускаю поворот к массивной железной двери и несколько раз долблю по кнопке домофона.
— Открывайся, ну…
Давно я не чувствовала такого безрассудного всезаполняющего прилива восторга. Словно мне опять тринадцать, я оборвала войлочную вишню на соседней даче и пытаюсь удрать от тёти Вали, которая грозится выдрать меня как сидорову козу крапивой. Тогда мне это удалось. Сейчас же неприятности в виде Милохина стращают лишь тем, что меня уволокут назад в своё логово и зацелуют до смерти. А я планирую ещё выйти за него замуж и немного пожить.
Машина с шашечками очень вовремя заруливает во двор, и я, маша руками, бросаюсь к ней. Хлопаю дверью такси как раз в тот момент, когда всклокоченный и немного злой Даня выбегает из подъезда.
На нём впопыхах натянутые джинсы, которые он даже не потрудился застегнуть. Отличное шоу для мамочек на детской площадке. Вывернувшись боком, демонстрирую Милохину язык. Даня картинно вскидывает руку, прикладывая её к сердцу, и улыбается. Дышит тяжело, растирая свою голую, играющую мышцами грудь. Коллектив родительниц у песочницы уже дружно закрывает детям глаза, при этом пошире открывая свои.
Чертовски красивый Милохин. Просто магия какая-то.
На телефон падает сообщение, и я отворачиваюсь, устраиваясь удобнее на сиденье.
«Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю, когда увижу в следующий раз».
Печатаю ответ, поджав губы:
«Помечтай».
Я всё ещё злюсь на него и таю обиду за Филатову. Сушёная вобла поселила внутри жуткую неуверенность в себе. Вдруг мой Даня всё ещё влюблён в неё? Вдруг всё, что между нами есть, — это лишь его попытка забыться после болезненного разрыва, и только? Ненастоящие отношения, фиктивный брак, секс на один раз…
— Вам куда? Помощь нужна? — смиренно спрашивает таксист, крутя руль и с интересом поглядывая в мою сторону.
— На Горького. Всё в порядке, это мы так развлекаемся.
— Ролевые игры? — пошло скалится и приподнимает брови, смотря на меня в зеркало заднего вида. Что за наглость?
— Остановите машину.
— Да я что? Я ничего, — бухтит мужчина средних лет, возвращая своё внимание дороге. Подозрительно кошусь то на его затылок, то на ручку двери.
Сложив руки на груди, понимаю, что по-прежнему держу в кулаке лифчик и босоножки. Моментально краснею до корней всё ещё влажных волос. Не хочу даже знать, как я сейчас выгляжу и что обо мне можно подумать.
Интересно, чем сегодня займётся Деня? Будет просматривать и отбирать снимки, сделанные нами? Или позвонит своей сисястой вобле и узнает, как её здоровье? Что вообще так долго он делал ночью в её квартире? В душ сводил и спать уложил, пропев своим бархатным баритоном колыбельную? А потом вернулся ко мне тискаться?
Чтобы хоть как-то отвлечься от событий этой ночи и утра, решаю набрать родителей и Аллу. Мама заверяет, что у них всё нормально. Голос у неё какой-то взбудораженный, папа развлекает Зою песенками. Завтракают и ждут меня. Наш район находится в противоположной стороне города относительно Даниного. Если у него преобладают новостройки, то у нас типовая застройка начала девяностых. Зато озеленения больше.
Алла долго не отвечает. Бросаю взгляд на часы. Спит ещё, что ли?
— Да? — раздаётся приглушённый голос подруги, когда я уже собираюсь нажать отбой.
— Доброе утро. Живая?
— Почти. Гаврилина, я, кажется, вляпалась по самые гланды, — еле слышно шепчет Алла. Фоном у неё шумит вода. Вжимаю телефонную трубку в ухо, чтобы хоть что-то расслышать.
— Что случилось? Ты где? Ты не дома?
— Не дома. Я у Костенко.
С Аллы станется внезапно оказаться на другом конце страны. Сейчас она хотя бы в пределах нашего города. И, судя по всему, с парнем, который ей долгое время очень нравился. Какой богатый на парочки у нас получился выпускной.
— А-а-а, — тяну немного успокоившись. — Целовались?
— Я ничего не помню, — в ужасе продолжает шептать Волкова. Живо представляю, как она стягивает на затылке свои волосы. — Мы были в клубе, смотрели, как вы с Даней пытаетесь друг друга сожрать у бара. Я захотела курить, и мы вышли на веранду. Потом всё… провал. И вот я просыпаюсь в его постели и без белья.
— Поздравляю, хоть у кого-то этой ночью был секс.
— Я не хочу с ним секса. Точнее… я бы хотела его запомнить! Если бы он был, — путается в показаниях подруга.
— Значит, не было?
— Не знаю! Я стесняюсь спросить. Он варит нам кофе и, судя по запаху, сжёг яйца. Юлька, что мне делать?
— Для начала, наверное, поговорить. А не прятаться в ванной. Вам хотя бы никто не помешал, — ворчу, разглядывая лежащий на коленях лифчик.
— А вам помешал? Милохин что, живёт с предками? Вы же к нему поехали? Или ты дома?
— Нет, мы были у него. Но Филатова…