15 глава
— Споткнулся, — буркает Жора.
— Правильный ответ, — кивает Милохин и бросает мне: — Собирай вещи.
— А вы, собственно, кто, молодой человек? — воинственно интересуется Галина, уперев кулаки в бока и загораживая собой сына.
— А это мой будущий зять, — горделиво произносит папа, появляясь на крыльце. — Данил.
— Всё верно, — говорит Даня и, лукаво улыбнувшись, подмигивает мне.
***
В воздухе повисает неуютное молчание. Я переступаю с ноги на ногу. Милохин продолжает непринужденно раскачиваться, как хозяин положения. Жорик скулит. Папа… папа у меня полковник на пенсии, поэтому от него не ускользают красные отметины на моих руках и подправленная смазливая физиономия Жорика. Он хмурится и, обернувшись к своему будущему зятю и моему фиктивному мужу, спрашивает без обиняков:
— Этот хмырь разукрашенный, — кивает в сторону Потапова. — Обидел нашу девочку?
— Михаил! — охает мама, прижимая руки к груди, и нервно смеётся. — Юля? Жора? Да они друг друга с песочниц знают! Какие обиды… Недопоняли друг друга, скорее всего.
— Недопоняли, — гундит пострадавший.
— Я в это не верю. Мой мальчик здесь жертва! Этот ваш зять на него напал! — визжит мать-наседка Потапова.
— Галочка, возьми себя в руки… И вот тут начинается!
У Галины уже лицо покраснело и пошло белыми пятнами. Как же так, кто-то наподдавал её дитятку!
Ссориться с подругой маме явно не хочется, а атмосфера уже накалилась до предела. Все друг на друга смотрят агрессивно и с недоверием. Ещё недавно гостеприимные, хозяева готовы указать нам на дверь. Да мы и не задержимся. Я уж точно.
— Жора споткнулся. Он сам это подтвердил, — пожимая плечами, произносит Милохин и оборачивается ко мне, застывшей с Зоиным купальником в руках. — Тебе помощь нужна?
— Нет.
Мотаю головой и взбегаю на крыльцо, хватаю свои разбросанные по дому вещи. Когда куда-то едешь с ребёнком, их всегда в три раза больше, чем нужно. Поэтому, скорее всего, я обязательно что-то да забуду. Сборы проходят под звуки ругани со стороны старых друзей.
Потаповы защищают своего сыночка с таким рвением, что любая мать-львица позавидовала бы. Лучше б в травму его отвезли, чем столько времени терять на выяснение отношений.
Спустя двадцать минут под мат-перемат и проклятья мы покидаем усадьбу Потаповых с чётким ощущением, что больше никогда туда не вернемся.
Папа и Даня идут чуть впереди, вполголоса что-то обсуждая, а мама — рядом со мной. Всё ещё негодуя по поводу: как так Жорик мог слететь с катушек, он ведь всегда был таким хорошим мальчиком. Правильным.
Видимо, потом что-то пошло не так.
— Мам, хватит уже, не хочу больше об этом, — обрываю очередную её тираду. — Вы сейчас познакомитесь с мамой Дани. Она не в курсе, что у нас не по-настоящему. Не проболтайтесь, ладно? Даня не хочет её расстраивать.
— А у вас что, до сих пор не по-настоящему?
Я не знаю ответ на этот вопрос. Свои чувства к Милохину, я осознала в полной мере полчаса назад. Это не просто влюбленность, это намного больше.
Любовь? Я уже однажды думала, что влюблена, но то, что творится в моей душе и с моим телом сейчас, — это нечто иное. Более зрелое, осмысленное, кружащее голову. Настоящее чувство.
Когда Даня смотрит на меня или касается, внутри всё сжимается в тугой комок, а потом расцветает невероятными бутонами. Я ловлю каждое его движение, слушаю голос и смех и будто наполняюсь до самых краёв. Готова препираться и спорить с ним до скончания веков! Мне кажется, такой человек, как Милохин, никогда не сможет надоесть. С ним уютно, по-родному как-то.
Когда он рядом, я чувствую себя целой. Словно он моя вторая половина. А что чувствует он, мне остается только догадываться.
Вдруг Даня и половины из этого не ощущает? Может, ему нужен только секс? Он здоровый парень, не обременённый отношениями ни с кем, кроме одной сумасшедшей, заставившей его на себе жениться. Вдруг он просто решил провести время с пользой и удовольствием?
— Симпатичный такой этот Данил, — бросает как бы между делом мама, рассматривая впереди идущих мужчин.
— Ма-а-ам, — тяну.
— А что? Симпатичный и видно, что хорошо к тебе относится.
— Как ты это поняла? По тому, как он Жорику фейс подправил?
Мама лишь отмахивается.
— Тем более ресторан на свадьбу уже забронировали. Юля, женщина часто сама куёт своё счастье, направляет и подталкивает мужчину к действиям.
— Я не буду вешаться ему на шею, — говорю упрямо.
— Просто не проморгай своё счастье, милая. Вдруг это именно оно.
На дачном участке Милохиных пахнет свежевыкошенной травой, жареным мясом и домашним уютом. Совсем не облагороженный кусок земли и небольшой, прошлого века деревянный домик.
Марина Николаевна, мама Дани, встречает нас как самых дорогих и родных людей, начиная хлопотать. Её волосы убраны под цветастый платок, а на ногах зелёные резиновые сапоги. Видно, что очень волнуется и совсем никого не ждала.
— Здравствуйте! Первые гости на нашей дачке! У нас ещё ничего не устроено, присаживайтесь здесь, — говорит Марина Николаевна и показывает на несколько раскладных походных стульев.
На всех мест не хватит. Их же всего трое, а тут ещё я с родителями и маленькой Зоей. Которая, впрочем, удобно устроилась на коленках у Лекса и с любопытством крутит головой по сторонам, даже не думая слезать.
Мне становится неудобно. Мы помешали и вторглись в обычный семейный вечер чужой семьи. Испортили и подкорректировали их планы своим присутствием. Переступая с ноги на ногу, поправляю на плече сумку с вещами. Кажется, только меня одну смущает наше вторжение.
Папа уже освоился и устремился к мангалу, мама, скинув шляпу и повязав поверх своего платья фартук, взяла в руки нож, собираясь быстро порезать салат. Марина Николаевна бегает между ними и просит ничего не делать, а просто отдыхать. Зоя хохочет, Лекс улыбается.
А я пребываю в ступоре. Ровно до тех пор самых пор, пока рядом не оказывается Милохин.
Заглянув в мои глаза с немым вопросом, мягко привлекает к себе. Обнимает и успокаивает. В который раз за вечер. Дарит своё тепло, которое обволакивает моё тело как кокон.
— Это просто безумие. Мне так стыдно, что мы вас стесняем.
— Прекрати нести чушь. Все счастливы. Даже Лекс не знал, что из него может выйти годная нянька, — хмыкает Даня.
— Мы заигрались, Милохин.
— Нет никакой игры, Гаврилина. Только ты одна этого не видишь.
Откинув голову на его плечо, с замирающим сердцем смотрю на суетящихся по двору людей. Когда мы расстанемся, будет больно уже не только мне.
— Как ты не понимаешь: втягивать в наши отношения семьи было плохой идей. Если мои в курсе, то как потом объяснять твой маме, что я уеду сразу после свадьбы?
— Гаврилина, — шепчет на ухо, растягивая окончание. — Ты слишком много думаешь. Живи моментом. Это как на фотографии: в одном кадре может быть всё прекрасно, и счастливая невеста улыбается жениху, а в следующем она рыдает, потому что кто-то пролил вино на её единственное белоснежное платье. Но, по сути, это даже не трагедия, а такая ерунда, но в том моменте для неё самая важная. У нас тоже есть этот момент. Не менее важный. Сегодня. Сейчас. И мы рядом.
— Ты мне ничего не обещаешь, — тихо говорю в ответ, цепляясь за его сильные обнимающие меня руки. Он вдыхает запах моих волос и касается их губами. У всех на виду!
— Всё будет, как ты захочешь, Юля. Помни про момент. Знаешь, что я хочу сделать сейчас, для того чтобы он стал ещё лучше?
— Что?
— Поцеловать тебя.
— Милохин, — шикаю осуждающе, хотя хочу этого не меньше. — Не при родителях же!
Хочу его поцеловать с того самого момента, как увидела сегодня. Трогать хочу. По-взрослому. И чтобы нам никто не мешал. На участке в десять соток, переполненном людьми, сделать это нереально.
— Я знаю одно укромное место в сарае за домом.
— Какая романтика.
— Отличный будет момент. Идём.
Толкнув своими бёдрами в нужном направлении, Даня указывает нам путь.
Я стараюсь жить, как говорит он. Наслаждаться моментом и каждой секундой рядом. Но когда мы прячемся за заросшим покосившимся сараем и впиваемся в губы друг друга, вкус у наших поцелуев солёный, с привкусом моего отчаяния.
Вечер в окружении семьи Милохиных получается очень душевный. Мне удаётся забыть обо всех своих сомнениях и впередиидущих планах и на несколько секунд поверить, что мы в будущем действительно можем стать одной большой и дружной семьёй. Настоящей семьёй.
У Зои бы появилась ещё одна любящая бабушка вместо моей несостоявшейся свекрови, которая вспоминает о ребёнке всё реже. Зачем она ей? Раньше хотя бы коляску приходила катать вокруг дома, чувствовала, наверное, что обязана делать это, после того как её сыночек нас кинул. Теперь почти не появляется. Последний раз звонила и узнавала, как дела у её внучки, месяца три назад, зато передала потом мешок игрушек через Куликова.
Марина Николаевна не спускает Зойку с рук. Тискает и обнимает её. Дочь только рада такому вниманию. Заливисто смеётся, ест черешню, перепачкав рот и платье, а потом засыпает на руках у Даниной мамы, уютно свернувшись калачиком.
Часто я испытываю огромное чувство вины перед дочерью. Потому что собираюсь уехать и строить карьеру, чтобы потом перевезти её к себе. Собираюсь оставить на долгий период свою крошку и не представляю, как проживу без её улыбок и звонкого смеха на другом конце континента. Это будет больно. Мысли об этом уже словно режут лезвием по сердцу.
Я устроилась на коленках у Дани, потому что мест, где можно посидеть, ограниченное количество! И, положив голову ему на плечо, обнимаю за плечи. Не спускаю взгляда со своей маленькой блондинки, перепачканной черешней, как какой-то монстр из мультиков. На глаза набегают непрошеные слёзы, стараюсь незаметно сморгнуть их.
Рука Дани греет моё бедро, а губы иногда, будто случайно, задевают висок. Я немного смущаюсь этих почти незаметных проявлений чувств, а сама жмусь к нему всё ближе. До нашей парочки никому нет никакого дела.
На дачный посёлок опускаются сумерки, в траве стрекочут не то кузнечики, не то цикады. А может, и светлячки? Или все вместе. В насекомых я разбираюсь плохо. В центре нашей небольшой компании папа установил тлеющий мангал, от которого ненавязчиво тянет дымом.
После плотного, но простого ужина из шашлыка и овощей родители подсели на уши Лексу, и бедному подростку ничего не остаётся, как с вежливой улыбкой слушать их нравоучения и истории из жизни.
Марина Николаевна ловит мой взгляд, мягко улыбается, гладит Зою по волосам и тихо говорит:
— Даня, когда был в её возрасте, чужих боялся. Смотрел исподлобья и хмурил бровки. Как маленький колючий ёжик. Никого к себе не подпускал, а если его кто-то хотел взять на руки против воли, начинал истошно вопить.
— Сейчас о нём тоже нельзя сказать, что он душа компании, — произношу негромко. — Расскажите мне ещё что-нибудь из детства Дани. Он был послушным?
— Могу рассказать, конечно. Если Данчик не против. А то скажет, опять сдаю его с потрохами при жене, — говорит Марина Николаевна и стреляет озорным взглядом в сына.
Милохин издает булькающий звук, похожий на возмущение, и начинает двигать коленями. Похоже, собирается сбросить меня с себя, чтобы не задавала неудобных вопросов?
— Зачем тебе эта информация, Гаврилина? — шепчет мне на ухо.
Так близко и интимно, обдавая горячим дыханием мочку и чувствительный участок шеи, которые ещё недавно покрывал поцелуями. Нахожу его ладонь и крепко сжимаю, впиваясь в неё ногтями.
— Я же должна знать, чего ожидать от наших детей, Милохин. Если они у нас будут, — добавляю поспешно, смотря ему прямо в глаза. Даня медленно моргает, а затем отводит взгляд. Опускает руку мне на голову и укладывает обратно себе на плечо.
— Ладно, рассказывай. Только без подробностей и фоток.
— Да где я их возьму здесь? Но, когда заскочите к нам домой, обязательно тебе кое-что покажу. Где он без штанишек, одел горшок на голову вместо каски.
— Чего?
Не могу удержаться от громкого смешка. Даня страдальчески стонет, явно уже жалея, что дал добро на рассказы о его прошлом.
— В войнушку с отцоий! Имя Данил ему категорически не нравилось.
— Почему? — искренне удивляюсь. — Хорошее имя.
— Потому что букву «л» до шести лет не выговаривал. И был Даниэ, — смеётся Марина Николаевна. — Ещё фотоаппараты его всё интересовали. Лет в девять заявил нам, что обязательно станет корреспондентом. Снимал всяких букашек на плёночный «Зенит». Муж привёз его нам из Москвы. А потом мы купили ему «Кодак», мыльницу такую. Так он с ней вообще никогда не расставался. Осталась она у тебя ещё?
— Да, где-то на квартире лежит, — негромко произносит Милохин, задумчиво вырисовывая на моём бедре узоры.
— Как антиквариат? — я опять смеюсь.
— Как память. Мне отец его подарил, незадолго до… — голос Дани обрывается, и они с матерью быстро переглядываются.
Расслабленная и безмятежная атмосфера теперь омрачена облаком грусти. Понятно, что тема отца семейства Милохиных для них всё ещё болезненна. Несмотря на то, что по моим подсчётам, прошло уже больше десяти лет, как его не стало. Время не лечит. Оно лишь заставляет жить дальше.
Я ласково глажу Даню по затылку и незаметно, пока его мама переключается на беседу с моими родителями, целую его в шею. Просто прижимаюсь губами в одном касании, а чуть солоноватая кожа под моими губами покрывается мурашками.
— Значит, ты всегда знал, чем будешь заниматься по жизни? С самого детства?
— Да это всегда было что-то вроде мечты. Но фотографировать смеющихся людей на свадьбах — это не совсем то. Корреспонденты — это репортажники, наверно, поэтому во всей этой свадебной мишуре мне нравятся живые эмоциональные фото. Не постановочные. Иногда задумываюсь над тем, чтобы уехать на год-другой в какую-нибудь Камбоджу снимать тот мир, о котором, в современном обществе предпочитают умалчивать. Бедность. Голод. Дети, которые не знают, что такое школа.
— Такое и у нас в стране есть.
— Да. Я бы и по нашей поездил. Может быть, когда-нибудь решусь на такой трип.
— Такое непросто снимать. Мне так кажется, эмоционально тяжело. Лучше уж смеющиеся пары в любви. Это же так прекрасно. Красивая девушка, красивый мужчина — на пороге создания ячейки общества, — мечтательно прикрываю глаза.
— Любовь — это прекрасно, только когда она взаимна, Юля. Часто двое любящих людей не совпадают друг с другом, как частички пазла. Что-то постоянно мешает им быть вместе. Обстоятельства, другие люди или собственные комплексы.
— И что тогда?
— Тогда они прекращают эти болезненные отношения. Встречают кого-то другого и выскакивают замуж или женятся, почти не думая, лишь бы не болело. Лишь бы кто-то любил тебя, а не ты.
Приподняв голову, внимательно вглядываюсь в красивое лицо Дани. Он серьёзно рассматривает меня в ответ, не отводя глаз. Сердце колотится как бешеное. Даже дышать трудно.
— У тебя всё ещё болит? — еле шевелю губами.
— Уже нет.
— Это хорошо. Да? У меня тоже уже не болит. После Куликова. А знаешь, как болело? На куски рвало. Вот прямо так, как ты описываешь, — бормочу, пряча взгляд. — Не все люди подходят друг другу. Но выжить можно.
— Можно.
Медленно выпутываюсь из объятий Дани и поднимаюсь на ноги. Он не останавливает меня, продолжая сидеть на хлипком садовом стуле. Внимательно и с любопытством смотрит снизу вверх, складывая руки на груди. Доволен, видимо, как его философия о любви больно ударила по мне. Его за пару недель до свадьбы не бросали. Мне ли не знать, что такое, когда «болит».
Отряхиваю с шорт невидимые пылинки и чешу коленку, на которой зудит комариный укус. Магия романтичного и семейного вечера растаяла как дым от костра на ветру.
Мне хочется заорать на Даню и сказать, что сейчас мне в десять тысяч раз больнее, чем когда меня бросил Куликов. Просто знать, что Милохин, оказывается, до одури любил свою Филатову и собирался на ней жениться. А потом подвернулась я. Мало ли что у них там произошло? Может быть, если бы не наш ненастоящий союз, он сейчас был бы счастлив с Таней.
Целовал её за сараем и отгонял комаров.
Не болит у него.
А у меня болит.
Господи, какая же я идиотка!
Почему опять влюбилась в самого неподходящего парня на свете?
Меня словно изрешетили десятками пуль. Ломит слева под рёбрами, отдавая ноющей колющей болью. Болит не только тело, но и душа. Наизнанку выворачивает, и виной этому не слишком большая порция шашлыка с овощным салатом, а наглая физиономия красавчика Милохина.
— Ты куда? — интересуется Даня.
— Хочу проверить, как там Зоя.
— Что её проверять? Я и отсюда вижу твою принцессу. Спит. Не трогай её.
— А я хочу тронуть. Не указывай мне, что делать, — огрызнувшись, обнимаю себя на плечи и отворачиваюсь.
Милохин усмехается, растягивая губы. Опускает глаза, а потом вновь вскидывает на меня. В его взгляде пляшут веселье и дурачество. А я уже не на шутку завелась, так, что хочется что-нибудь сломать.
— У-у-у, не завидую брат, — как-то не вовремя решает влезть в наш разговор Лекс.
Круто оборачиваюсь к парню, меча в него молнии из глаз. Лёша приподнимает плечи, пытаясь втянуть голову.
— Что ты сказал?
— Я пошутил, Юлечка. Ты будешь самой милой женой на свете. Моему брату очень с тобой повезло.
— Именно так, — поддакивает старший Милохин.
Уголки его губ подрагивают от смеха. Мой папа уже в голос гогочет, а мамы переглядываются друг с другом, пряча улыбки.
— Юля у нас всегда характерная была. С ней никогда не скучно, как выдумает что-нибудь… — негромко произносит мама, привлекая внимание моей будущей свекрови. — Вот например: было ей три года, и у нас постоянно свет в доме стал выключаться. Пробки вырубало. Мы уже и электриков вызывали, и Михаил что-то поменял в счётчике. Ничего не помогало. А оказалось, наша Юлечка пинцет в розетку вставила и завалила её своими игрушками.
— Да вы что?
— Ма-а-а-ма-а, — стону, пряча лицо в ладони.
Теперь я понимаю, что чувствовал Даня несколькими минутами ранее, когда Марина Николаевна выдавала нам его детские секреты. Смущение.