35 глава
— Так. И?
— Ты признаешь, что перегнул палку, ненавидя меня. Признаешь, что я неплохая мать. И просишь меня вернуться. Так?
— Нет.
Она сбивается и удивленно на меня смотрит.
— Я признаю, что зря вообще взял эту палку. Я бы не сделал тебе ничего, если бы сейчас мог вернуться в прошлое. Это… странное чувство. Ты растишь в себе ненависть, накручиваешь себя, доводишь. Потому что так проще, чем переживать, проще найти виновника, чем отыскать его в себе. Я… был у одного парня после того, как ты сбежала тогда, узнав о Даше. Он спросил, что у меня случилось, я сказал, что ненавижу бывшую жену. А он спросил: и все? Я добавил — а еще ненавижу бывшую девушку, которая уже мертва. И отца, за то, что он влез в мою жизнь. И твоего отца за то, что ее разрушил. Список получился здоровый, и психолог спросил, не кажется ли мне, что я ненавижу в первую очередь себя.
— Извините, мы закрываемся, — к нам подходит недовольная официантка.
Достаю из кармана две купюры и сую ей.
— Закроетесь на час позже.
— Принесу вам кофе, — девицу мигом уносит.
— Ты не «неплохая мать», ты единственная, которая нужна Машке. И я прошу тебя вернуться, потому что влюблен, потому что впервые в жизни чувствую не выматывающее желание, а то, что я кому-то нужен.
— Ты был нужен мне очень долго.
— Я знаю. Юль…
Прижимаю ее снова, носом утыкаюсь в висок и говорю очень тихо, чтобы любопытная девчонка за стойкой не слышала.
— Прости меня, девочка моя. Прости, я чуть не убил тебя.
Она всхлипывает, трется носом о мою шею, ласково, успокаивая. Внутри все расслабляется, почему-то мысль о ребенке пугает не так сильно, когда я знаю, что никуда уходить Вишня не собирается.
— Я хочу все исправить. Я не хочу платить по счетам отца, но я хочу исправить то, что он натворил, потому что сейчас мы имеем несчастного ребенка, у которого убили маму и отобрали папу. Так нельзя, я могу это исправить, так правильно.
— А что насчет тебя? Правильно, но невыносимо?
Качает головой, берет со стола салфетку и аккуратно вытирает слезы.
— Она попросила прощения. Я не хочу превращаться в человека, который живет злобой и ненавистью. Пусть ее на том свете судят, я пока здесь и я не переношу на ребенка отношение к его родительнице.
— Ты когда-нибудь расскажешь, что случилось у вас с Дашей? За что она просила прощения?
— Сейчас не лучшее время. Так ты сможешь сделать так, чтобы нам отдали Диму? Чтобы он отсюда уехал?
— Юль, ты не представляешь, во что ввязываешься…
— Ты хочешь, чтобы я вернулась? Вот мое условие. Если ты не хочешь принимать ребенка, я подниму его сама. Он это заслужил.
Я хочу, чтобы она вернулась. Только мне дико страшно, потому что мир переворачивается с ног на голову, все вокруг рушится, от прежней жизни остаются груды камней — и ничего больше.
Но у меня нет второго шанса на слабость. Я первый использовал с лихвой.
Юлия
Я навсегда запомню эти самые долгие четыре часа в моей жизни. Не знаю, кому и сколько заплатил Милохин, не хочу знать, кому он звонил и как отреагировал свекр, потому что без его помощи ничего бы не получилось. Я просто буду помнить, как директор вывела Диму, посмотрела на нас с опаской, поспешно попрощалась с мальчиком — и исчезла. Она боялась: нас, хмурого Даню, ослушаться приказа начальства и одновременно того, что случись что — ее первую посадят ко всем чертям.
Мне подумалось, что после, когда все кончится, нужно будет обязательно как-то помочь, хотя бы уломать Даню профинансировать ремонт или что-то такое.
Потом мы мчались по трассе, и я сидела на заднем сидении вместе с ребенком, чтобы он не боялся. И чтобы не бояться самой, потому что осознание того, что я делала, накатило внезапно, обрушилось дикой паникой.
А еще запомню, как Даня съехал на обочину, бросил мрачное «я покурить» — и вышел. Сквозь белую пелену снега я видела его силуэт, и сердце сжималось от жалости. Что ты натворил, папа? Зачем? Ради моего счастья? Ради иллюзии моей семьи, которая все равно развалилась, и собирать которую теперь приходится по кускам вместе с душой?
— Дим… ты посиди, ладно? Вот, возьми телефон, я тебе сейчас включу мультик. Какой ты любишь?
— Про роботов.
— Держи. Я на пять минуточек, ладно? Не бойся.
— Хорошо.
Я вылезаю из машины и по свежему снегу, проваливаясь по щиколотку, бреду к Милохину. Он курит, глядя в какую-то точку на снегу. Курит нервно, словно специально отвернувшись от машины. Мне хочется что-нибудь ему сказать, но что можно сказать мужчине, на которого вдруг свалился «воскресший» ребенок?
— Ты в порядке? — спрашиваю я самое идиотское, что только могло прийти в голову.
— Не знаю.
— Мне тоже страшно. Но ты ведь знаешь, что так правильно.
— Я его похоронил. Он семь лет рос без меня. Зачем ему нужен отец?
Я подхожу поближе, потом, подумав, останавливаюсь почти вплотную и заглядываю в уставшие, бесконечно грустные глаза.
— Я впервые в жизни вижу мужчину, у которого такая сильная связь с детьми. У которого идеальное взаимопонимание с дочерью. И который так сильно тоскует по сыну, хотя видел его лишь однажды. Будет сложно. Но я тебе помогу, а ты поможешь мне. И у нас еще Машка, помнишь? Нам нужно сделать так, чтобы для нее это не стало очередным стрессом. И Дима будет осваиваться. И твое окружение сожрет нас без соуса и приборов.
— Юлька, — невесело усмехается Даня, — психология — не твое.
— Не издевайся. Я тебе помогу.
Поднимаюсь на цыпочки, чтобы коснуться губами его носа. Почему носа, не знаю, просто милый жест. Да и неловко как-то целоваться на глазах у ребенка, а в том, что Димка смотрит на нас в окно машины, я не сомневаюсь.
— Все закончилось. Даша нашла покой. О моем отце мы забудем здесь и сейчас. Дима с нами и мы обязательно постараемся наверстать семь лет, и он обязательно поймет, зачем ему такой отец, как ты. Проведем Машку через эти перемены. Поможем Насте справиться со стрессом. Начнем все с начала. И все будет хорошо. Только поверь мне, пожалуйста. И не рычи больше, я никогда не хотела твоей боли.
— А я твоей хотел. Зачем тебе все это? Я не хочу, чтобы ты мучила себя потому что взяла вину отца.
— Понимаешь, когда-то давно жила маленькая девчонка, студентка, которая влюбилась в сына отцовского партнера по бизнесу. Потом была девушка, которая любила отца своего ребенка. Потом была девушка с пшеничными волосами, которая ненавидела тебя, а потом — ненавидела тебя любить. Теперь девочка выросла, девушка избавилась от наивности. А любить не перестала. Я не могу обещать, что забуду о том, что с нами было. Но через некоторое время хочу вспомнить что-нибудь очень хорошее.
Все же приподнимаюсь и целую, осторожно касаюсь ледяных твердых губ, которые нехотя оттаивают под моим дыханием. Мой снежный мальчик, измученный, измучивший меня, смотрит с надеждой, что его не бросят. Наверное, у меня такой же взгляд и — боги! — сколько у нас впереди. Сколько придется перешагнуть, стиснув зубы, сколько забыть, сколько пережить снова во сне.
Потом морщусь и высовываю язык, делая вид, что мне очень противно.
— Фу, Милохин, ты когда курить бросишь?!
Он смеется, бросает сигарету в сугроб, следом туда же летит и пачка.
— Все. Бросил.
Мы возвращаемся домой. Маша у дедушки, и он сокрушается, что не догадался раньше: Настя впервые с выписки из больницы вышла из комнаты, чтобы погулять с ней в саду. Дима отрубается, едва я готовлю ему комнату, я стараюсь не замечать его страх перед огромным домом, перед незнакомыми людьми, но не могу не думать о том, что мы поступили очень эгоистично. Хотя, скорее, я… вырвать ребенка из привычной среды, привезти в неизвестность. Хорошо хоть хватает ума не ждать благодарности.
— Ничего не бойся, — говорю я. — Отдыхай, завтра нужно будет делать кучу дел. Усыновление — непростая штука.
— А почему вы решили меня усыновить?
— Просто мне показалось, что с тобой интересно разговаривать. Я люблю поболтать. Уже очень поздно, закрывай глазки и спи, хорошо? Оставить тебе ночник?
Я откопала в кладовке старый Машкин ночник, не решилась даже на время забирать любимые вещи дочери. На это ума пока хватило, но как разруливать ситуацию дальше, я не имею ни малейшего понятия и совершенно малодушно надеюсь на Даню.
— Смотри, это радионяня. Если тебе что-то понадобится — позови меня, и я услышу, приду. Хорошо? Где моя комната, я показала. Как проснешься, не стесняйся меня будить, разыщем завтрак.
— Хорошо.
— Тогда спокойной ночи.
— У вас теплые руки. Даже после мороза.
Пожалуй, так приятно меня никто не хвалил. И вот он уже спит, отключился мгновенно, уставший от перемен, а я смотрю на безмятежное детское лицо, ищу в нем черты Даши, слушаю себя и отчаянно пытаюсь найти ревность. Вот он, ребенок мужчины, которого я до безумия любила и люблю. Он теперь — часть моей жизни, я обещала помочь и быть рядом, обещала им обоим. А если я стану плохой мачехой? Если не смогу его полюбить? Если боль от поступка отца утихнет и на первый план выйдет та злость на Дашу, которая вырвала жестокую фразу? Я понятия не имею, как быть хорошей матерью!
— Ты не собираешься спать? — Я заглядываю в кабинет.
Сегодня мне очень хочется, чтобы Даня остался рядом.
— Не уверен. Не спится.
— Да, у меня тоже. Но хоть подремать. Адвокат приедет в девять?
— Да. Полагаю, приедет лысый, отец сказал — он волосы на себе рвет от наших выкрутасов.
— За те деньги, что вы ему платите во время простоя, можно пересадить себе волосы с кота.
— Юль… — Милохин смотрит на меня. — Ты хоть понимаешь, что у нас теперь двое детей? Что мы делать-то будем?
— Что-что. — Я фыркаю. — Предохраняться.
— Звучит очень заманчиво. Но сегодня, пожалуй, я пас.
— Боже! Я дождалась! Это исторический и, не побоюсь этого слова, истерический момент! Данил Милохин отказался от секса.
— Не шуми, Вишня. Иди сюда, я тебе кое-что покажу. Иди-иди, давай, я не кусаюсь. Может, только поцелую, потому что я сегодня думал, что ты меня бросишь и чуть не свихнулся.
Подойдя, я с любопытством заглядываю в небольшую деревянную шкатулку. Дверца книжного шкафа открыта и первый ряд книг частично вынут на стол. Даня явно что-то искал, уж не шкатулку ли?
— Вот. — Он протягивает старое фото.
На нем — миловидная женщина средних лет. С какой-то удивительной теплотой во взгляде, хотя, возможно, это лишь иллюзия. Почему-то многие старые фото кажутся теплыми.
— Красивая. Добрая.
— Это моя бабушка. Она обожала меня. Единственный человек, который никогда ничего не требовал, а просто любил. Когда папа разбогател, мы продали ее старый дом и купили большой особняк в коттеджном поселке, но я все равно любил ездить к ней, пока учился. Когда я приезжал, она укладывала меня спать, а сама делала изумительные сырники с вареньем. Папа был готов покупать ей ящиками джемы, но она все равно делала его сама. Конечно, она не была деревенской бабушкой в прямом смысле, не гнушалась Карловыми Варами и путешествиями по Европе, но она была тем, кто вытащил меня из тоски по матери, кто не дал ревности между мной и Колькой выйти на уровень мировой войны.
— Как здорово, — улыбаюсь я.
Переворачиваю фото и читаю подпись — старые фото часто подписывали.
«Милохина Мария Сергеевна».
— Маша…
— Ну да. Я рассказывал Даше о бабушке. Она подумала, что было бы круто назвать дочку в ее честь. Это не о старой любви, Юль. Я не говорил тебе, не хотел делиться… и это вписывалось в образ сволочи, с которым я свыкся.
— Но твой отец… он же сказал мне о Маше, он же не мог не знать?!
— Старый интриган. Он надеялся, что ты раскрутишь историю с Иванченко.
— Даня… я тебя очень прошу. Пожалуйста! Попроси папу больше не спасать ничьи семьи, ладно?
— Хорошо. Ты сможешь мне поверить? В то, что я тебя не обижу?
— Я попробую. Только не ври мне больше… если не полюбишь — так и скажи. У нас теперь двое детей, мы не можем ошибаться.
А целоваться можем. И впервые за долгое время это поцелуй без сомнений и обязательств. Он просто целует, я — просто отвечаю, мне не нужно уходить, а он не борется с собой и окружающим миром. От всего этого целоваться до ужаса приятно, и я совсем не протестую, когда горячие руки расстегивают пуговички платья, проникают под плотную ткань и обхватывают грудь, а пальцы словно невзначай дразнят напрягшийся сосок.
— Юль… я передумал насчет «не сегодня».
Я уворачиваюсь от поцелуя, фыркаю, глядя на удивленное лицо Милохина и говорю:
— Идем в душ. Я замерзла. Что у тебя с отоплением?
— Маша пролила какую-то пену для ванн, и Женя открыл все окна. Идем. Душ мне нравится.
Вот он, семейный секс: меня бьет мелкая дрожь от предвкушения, пар от горячей воды в душевой скрывает очертания обнаженного идеального мужского тела, при взгляде на которое я испытываю непреодолимое желание прикоснуться. И в перерывах между весьма успешными попытками меня раздеть, пристраиваю радионяню на видное и слышимое место.
Струи воды стекают по лицу, я ничего не вижу несколько минут, пока не удается протереть глаза, и это очень необычные минуты. Когда все чувства обостряются, когда перед глазами нет картинки, и только дело дает представление о происходящем. Передает в мозг сигналы о прикосновениях, доносит хриплый шепот, в котором я не разбираю слов из-за шума воды и стука сердца.
— У нас с тобой столько всего впереди. Мы столько не пробовали… и я могу научить тебя таким интересным вещам…
— Например? — Я щурюсь от яркого света, мне хочется полумрака, но идти до выключателя влом.
— Игрушки… интересные отели…
Его рука скользит по талии на ягодицу, останавливаясь рядом с чувствительно набухшими складками.
— Некоторые способы…
А я цепляюсь за его татуировку, пальцем повторяю контуры узоров, прикасаюсь к разгоряченной коже, испытывая приятное удовлетворение от воздействия нехитрой ласки: зрачки Дани почти черные, грудь тяжело вздымается.
— Почему она тебя так цепляет? — спрашивает он, имея в виду тату.
— Не знаю. Она тебе идет. И я тоже хочу.
— Размечталась.
— Только не такую… поменьше, чтобы в садике не засмеяли.
— Юлька…
— Что, домашний тиран? — смеюсь я. — Будешь заставлять красить волосы в твой любимый цвет, запрещать пирсинг, тату и ботокс?
— Просто не хочу, чтобы тебе было больно.
Ком в горле мешает говорить, и я снова прячу лицо под горячими струями воды.
— Научи меня чему-нибудь, — наконец говорю, открывая глаза.
Мне хочется еще капельку власти. Самую малость, чтобы еще раз поймать удовольствие, которое зависит только от меня. Сейчас это кажется важным. Вообще дарить удовольствие тому, кто очень нужен — особое удовольствие, совершенно другое, нежели получать или подводить к черте друг друга одновременно.
Я бы не решилась на это, если бы Милохин так не смотрел. Если бы не вернулся ко мне. Почему-то кажется, что это именно он вернулся, потому что чудовище, которое топталось по моему сердцу осенью, это не тот человек в которого я влюбилась и не тот, которого люблю сейчас. И плевать на него, пусть остается в своей бездне, оставив нас в покое.
Мелкими поцелуями покрываю влажную кожу, черные узоры на ней, спускаюсь по груди к животу и ниже, опускаясь на колени.
— Не смотри на меня так, пожалуйста, — прошу, чувствуя, как заливаюсь краской.
Хорошо, что в душе можно списать румянец на горячий пар.
— Как?
— Как будто боишься, что я сейчас достану кетчуп и начну тебя пожевывать.
— Просто я так часто об этом фантазировал… что теперь боюсь услышать звук будильника. Ты не представляешь, как мне хотелось, чтобы ты коснулась языком…