34 глава
— Тогда давайте так. Никаких разговоров о реальной маме, незачем травмировать ребенка правдой. Он, как и все, верит, что однажды мама вернется. Никаких подарков, по крайней мере в первую встречу. Никаких обещаний. Просто знакомство.
— Безусловно. Я клянусь, что буду очень осторожна. Какой он? Какой характер?
— Молчаливый. Много переживает в себе, редко проявляет эмоции, но если проявляет — туши свет! У него нет полутонов. Если любит, то преданно, всем сердцем, ненавидит — аналогично. Способный, очень любит математику, уже считает лучше всех в группе. Хулиганистый, конечно, не без этого. Грезит о собаке, но сами понимаете… Рисует немного. Хороший мальчик. Проблемы, конечно, есть у всех, вырасти здоровым и в полной-то семье сложно, а уж здесь…
Женщина устало обводит взглядом кабинет.
— Идемте. У них сейчас рисование, я позвала его в отдельную комнату.
Я иду вслед за директором на негнущихся ногах и больше всего на свете хочу повернуть обратно. Я не могу нести такую ответственность, я не готова! Одно дело родить ребенка, воспитывать дочь в меру собственных убеждений и набивать шишки, другое — влезть в жизнь мальчика, которого и так судьба как следует надавала тумаков. А если я не смогу ему помочь? Если стану не доброй феей, как просила Даша, а злой колдуньей?
Черт, Юлька, соберись! На крайний случай ты просто можешь помогать ему деньгами. И Данька поможет, для него купить квартиру это как сходить за мороженым. Поможет… должен.
Екает сердце, когда я вхожу в небольшой класс, где за одной из парт сидит светловолосый мальчик. На вид не скажешь, что ему больше шести. Худой. Он словно сошел с детских фотографий Дани, это его тень, отражение из прошлого. Ни единой черты от матери, только отец. В каждом жесте, в каждом вздохе.
Я не замечаю, что глаза снова на мокром месте, а вот директор — да.
— Это он? — тихо спрашивает она.
— Да.
— Похож на нее?
— Не на нее. На отца. Копия.
— Тогда общайтесь. Только помните об уговоре. Поверьте, Юлия, вы не готовы принимать сейчас какое-либо решение.
Она закрывает за собой дверь, а я силком заставляю себя приблизиться.
— Привет, — говорю охрипшим голосом.
— Привет.
— Что ты рисуешь?
— Маму.
— О… красивая.
— У нее теплые руки.
Дима отставляет в сторону карандаш и смотрит на меня.
— А у вас теплые руки?
— Я не знаю. Сейчас да. А когда пришла с мороза, были очень холодные.
— Это не то, — серьезно отвечает мальчик. — Теплые руки — это когда прикасаешься, а человеку тепло. Даже если сама рука холодная. Понимаете?
— Наверное.
— Вы не подумайте, что я выпендриваюсь. Меня часто показывают. Как кто-нибудь приезжает, так сразу наряжают и выводят. Только никто не берет.
Господи, почему этот ребенок говорит о себе, как о собаке?
— Почему?
— Слишком большой. Психологи не рекомендуют, будет много проблем.
— А сам что думаешь?
Пожимает плечами.
— Я привык. Вы меня тоже не возьмете.
— Почему ты так думаешь?
— Я вас напугал. Что говорю правду и как взрослый. Нянечка всегда ругается.
— Нет. Не напугал. Просто… у вас здесь очень грустно. У меня есть дочка и однажды мне не разрешали с ней видеться… это место напоминает о тех днях.
— А если у вас есть дочка, то зачем вы смотрите детей?
— Я просто пообещала одной девушке, что обязательно кому-нибудь помогу. И хочу сдержать обещание. Но мне запретили о нем рассказывать, так что ты, пожалуйста, никому не говори, хорошо?
Дима долго смотрит на меня. Изучает, о чем-то думает, болтая ногой.
— Вы красивая.
— Спасибо.
Он вдруг протягивает руку и с интересом трогает прядь моих волос, выбившуюся из хвоста.
— На вишню похожи.
Данил
Сейчас ебанет.
Слов других нет, я нутром чувствую, что скоро шарахнет по всем фронтам, потому что иначе не бывает. Не бывает, чтобы все было хорошо, обязательно в только-только складывающуюся жизнь влезет кто-то и все перевернет. Иногда это даже я сам.
На работе сосредоточиться не выходит, хотя на январских вообще сложно чем-то заниматься, народ еще в праздничных загулах и заниматься чем-то серьезно нет смысла. Обычно в это время я разгребаю накопившиеся мелочи, а сейчас смотрю всякую ерунду. Путевки к морю, недвижку, новые ресторанчики в центре. Оно как-то успокаивает. Еще бы кофе с чем-нибудь крепким и терпким, можно диван дома, Машку, возящуюся на полу с конструктором и Юльку, ругающуюся на разбросанные детальки.
Домой хочу, в общем. Но сейчас дома никого. Вишня уехала домой, разбирать вещи, Машку Женя забрал на елку. Пустой холодный дом, в котором кофе — и тот кончился.
От ленты с привлекательными пляжными пейзажами меня отвлекает звонок.
— Папа?
— Узнал, богатым не буду.
— Какая трагедия.
— Не ерничай. Я по делу. Хочу отправить Настасью на море через месяц, врачи разрешили. Ей надо развеяться. Возьми ее с собой, а?
— Я, вроде, не собирался на море.
А сам кошусь на экран и почти готов искать в кабинете скрытую камеру.
— Да я так подумал, вы вроде с Юлей сошлись. Вывез бы ее куда-нибудь, девка натерпелась. И Настю…
— Ага, то есть ты хочешь навесить на Юлю, Машку, меня и еще и Настю. Вообще я наоборот думал отправить к вам ребенка и свалить с женой на море. А не всем табором туда припереться.
— Даня, ты в кого сволота-то такая? — беззлобно бурчит отец.
— Ладно. Я поговорю с Юлей. Но обещать ничего не буду. И ты уверен, что Настя придет в восторг от поездки?
— Я уже ни в чем не уверен. Но что мне еще делать? Ей надо отвлекаться. Наверстывать упущенное, делать то, что не могла делать раньше. Поехать на море, съесть кучу сладкого, спать до обеда. Психолог, реабилитация, адаптация — у нее сплошные больницы теперь.
Я молчу, думая, что вряд ли Настя обрадуется морю, которое не сможет увидеть. А просить Вишню отогревать еще и мою сестру слишком уж нагло даже для меня. Но понятия не имею, как еще можно помочь Настьке. Если только переждать, пока ее отпустит, пока зверь внутри не перестанет выть от боли и не справедливости, не успокоится и позволит подойти.
— Поговорю.
— Тебя можно поздравить? С гордостью решил созданные собой же проблемы?
— Еще в процессе.
— Дом будешь продавать?
— Купи, а?
Отец смеется, а я слышу в трубке сигнал второй линии и, мельком глянув на номер, быстро прощаюсь:
— Все. Супружеский долг зовет.
— Ты в разводе.
— Ненадолго.
Юля вряд ли будет звонить с каким-нибудь обычным «купи кофе по дороге». Мне кажется, я сейчас услышу что-то вроде «Знаешь, я подумала, что нам не стоит съезжаться». Или «Олег сделал мне предложение, будешь свидетелем?».
— Привет. — Голос у нее очень странный, и я напрягаюсь еще сильнее.
— Привет. Ты уже дома?
— Нет, я… м-м-м… здесь возникли дела. Слушай, Дань… ты не сможешь попросить Женю отвезти Машу к дедушке на денек, а сам приехать за мной… ну в общем далеко.
— Юль, что случилось? У тебя голос, как будто ты увидела привидение.
— Нет… нет, все в порядке. Просто я разбирала бумаги отца, и нашла много неприятного. А потом все так получилось, я поехала кое-что проверить, и автобусы уже не ходят, налички нет, банкоматов тоже… в общем, я здесь сижу в кофейне, пью противный латте и очень хочу, чтобы ты ко мне приехал.
Меня не покидает ощущение, что Вишня врет. Так, как всегда делает: неумело, испуганно, поспешно. Что с ней случилось за несколько часов одиночества? Если бы хотела послать меня далеко, вряд ли просила бы приехать, если разбирала бумаги отца… одни боги ведают, что она могла там найти и в какое душевное состояние ее это привело.
— Конечно, сейчас приеду. А Машку зачем папе отдавать?
— Так… хочу с тобой серьезно поговорить и чтобы Маша всего этого не слышала.
Блять. Бля-я-ять. Хочется перевернуть стол и швырнуть телефон в окно, потому что ребенка не отсылают из дома, когда хотят сообщить о счастливом возвращении. И можно сделать вид, что мозгов совсем не осталось и подумать, будто Вишня хочет отметить возвращение бурной ночью, но на самом деле я в каждом ее слове вижу приговор.
Ну… справедливо. Я же говорил — ебанет. С грозой, громом, молнией, снесет нахрен крышу и оставит одни руины.
— Скидывай адрес.
Получаю смску и не верю своим глазам. Вопросов все больше, а уверенность, что это лишь попытка сбежать от меня навсегда, становится слабее. Что, черт подери, происходит? Спустя полчаса я снова несусь по знакомой трассе, как много месяцев назад, только сейчас во мне не кипит злость и болезненная решимость увлечь за собой в бездну всех, кто неосторожно очутился рядом.
Когда добираюсь на место, уже темнеет, хоть рабочий день еще даже не кончился. Городок, произведший на меня осенью впечатление унылого и серого места, затянутого в нищету, как путника в зыбучие пески, сейчас смотрится картинкой с новогодней открытки. Огромные хлопья снега летят откуда-то сверху, но за этим потоком даже не видно неба.
Кафе крошечное, но на удивление уютное, светлое. Небольшая витрина с пирожными, с пяток позиций в кофейной карте. И единственный посетитель, Юля, по виду которой ясно: что-то не так. Она меряет шагами помещение, перебирая тонкий жемчужный браслет. Кажется, что скоро она дойдет до той точки, когда не рассчитает силу — и крошечные бусинки градом покатятся по полу.
— Юль, что случилось? — спрашиваю я, входя в кофейню и сбрасывая куртку.
Вишня сначала бросается ко мне, потом останавливается. Смотрит большими испуганными глазами, закусывает губу. Отворачивается, поворачивается и, чтобы прекратить это буйство невроза, я сжимаю ее в объятиях. Заодно вдыхаю запах, греюсь рядом с ней и считаю секунды до начала разговора, который вряд ли мне понравится.
— Ты замерзла? Дрожишь.
— Нет. Не обращай внимания. Садись. Хочешь кофе?
— Сколько ты его выпила? — Я смотрю на стопку бумажных стаканчиков и начинаю понимать, от чего ее так колотит. — Тебе вообще можно кофе в таком количестве?
— Это сейчас неважно. Даня… я даже не знаю, как тебе сказать. Сядь, пожалуйста.
Нет, если бы она хотела меня бросить, вряд ли бы так переживала за мое душевное состояние. А ведь перед всем этим она разбирала бумаги отца. Блять, он даже с того света лезет в мою жизнь.
— Я просматривала бумаги папы и кое-что нашла. То, что он прятал. Кое-что о Даше, точнее ее письмо, неведомо каким образом попавшее к нему. Оно адресовано тебе… точнее, нам с тобой.
— Письмо. — Я молчу, прислушиваясь, переваривая новость.
Что ж, писем было много. Некоторые из них можно было отдать на кафедру психиатрии в качестве пособия по параноидальному бреду, или какие у них там диагнозы. Какие еще гадости прочитала там Вишня?
— Я все думала… — тихо говорит она. — Что ты ошибался в моем отце. Что ненавидел его просто потому что так получилось, семьи решили нашу судьбу, а ты расстался с Дашей. Что он не убивал ее, что ты просто назначил удобного врага. Искала доказательства этому, потому что выбор между тобой и ним невыносим. Отчасти потому что выбирать дочернюю любовь к убийце — не для меня. Мне было бы проще, если бы ты все придумал.
— Не придумал?
— Нет. Не додумал — так точнее. Мне кажется, я не знаю человека, который был моим папой.
Я притягиваю ее к себе, кутаю в куртку, потому что больше не могу смотреть, как она дрожит.
— Мы с ним во многом похожи. Я тоже готов уничтожить всякого, кто встанет на моем пути и одновременно не представляю себе жизнь без Машки. Он тебя любил. А в один момент заигрался, посмотрел в бездну — и сделал шаг. Тот самый, от которого ты меня удерживала последние полгода ценой собственной жизни.
— Вот. Возьми, ты тоже должен прочесть.
У меня в руках смятый старый конверт, а внутри — очередное пыточное орудие.
— Я могу не читать, если ты не хочешь. Юль, я не хочу и не буду возвращаться к Даше даже в мыслях, потому что это убьет меня, это как страшный, постоянно повторяющийся, сон. Мне не нужна светлая грусть о ней, потому что все чувства, которые были, умерли вместе с ее разумом. Я не горжусь тем, во что превратился после ее смерти, просто было очень больно. Иррационально больно, это сложно объяснить.
— Читай, Дань. Дело не в Даше. Просто читай.
И такая решимость в ее глазах, что приходится развернуть письмо и вновь взглянуть на знакомый почерк, который изводил меня годами. Угрозы, обвинения, оскорбления… так странно видеть «родной и любимый» после мертвой собаки на пороге дома, где обычно играет моя дочь.
В голове звучит ее голос. Вторит буквам, словно хочет донести смысл того, что я читаю. Но получается все равно хреново.
— Бред, — наконец я откладываю письмо.
— Ты знаешь, что нет.
— Юль, бред воспаленного мозга. Она была больна. Я несколько раз пытался положить ее в больницу, она бредила, она психовала. И все это выдумала.
— Не выдумала. Я его нашла.
— Кого?
— Диму. Ребенка… ее… вашего. Твоего. Он в детском доме здесь, неподалеку. Ему почти семь. Я с ним разговаривала… просто поболтала. Он на тебя похож…
— Стоп! — Я поднимаю руку, не в силах больше это слушать. — Давай поедем домой и там поговорим, ладно?
Вишня вдруг вцепляется в мою руку и смотрит большими глазами, прямо в душу, выковыривая из самых темных уголков оставшиеся чувства, которые — я раньше думал — атрофировались к чертям собачьим.
— Дань, не оставляй его здесь! Пожалуйста!
— Юлька, ты серьезно? Ты с ума сошла? Что значит не оставлять его здесь? Как ты вообще нашла, с чего ты решила, что это мой ребенок?
— По фото. Папа следил за Дашей, засек ее возле детского дома и понял, что она разыскала Диму. В тот день она исчезла, в той же одежде! Там есть мальчик Дима Иванов, он на тебя похож!
— Так. Спокойно. Юль, он умер. В реанимации, сразу после родов. Недоношенный слабый ребенок от неадекватной девицы, которая неизвестно, что делала со своим организмом. Нет никакого Димы, Даша принимала желаемое за действительное и заставила поверить тебя.
— Ты видел тело? Тебе показали мертвого ребенка?
Я уже не могу отличать фантазии от того, что происходило в реальности. Кошмары слились с воспоминаниями.
— Нет. Не показали.
— Тогда почему ты не хочешь мне поверить? Взгляни на него!
— Юль… послушай. Я тебе поверю. Я сделаю тест. Но сейчас я за тебя волнуюсь. Тебе плохо.
— Мне не плохо, Даня! Я хочу забрать оттуда ребенка, я хочу сделать хоть что-то хорошее! Ты же можешь? Можешь? У тебя есть связи, у твоего отца есть выход на губернатора, я не знаю…
— На Дональда Трампа, блять, Юля! — рычу я и Вишня отодвигается. — Что ты несешь?! Что значит «забрать ребенка»? Это же не кошечка и не собачка! Его нельзя взять в дом с улицы, постелить коврик и ждать, что он будет вилять хвостом.
— Я знаю, я читала…
— Да что ты там прочитала, — отмахиваюсь я.
— Что это непросто, что будут проблемы, что нужно пройти школу приемных родителей, что будет адаптация, я все это читала, пока тебя ждала, Даня, но мы не можем его бросить!
— Это в любом случае не твоя проблема. Ты уже давно переплатила вселенной по кредиту отца. Необязательно наступать себе на горло и считать себя виноватой. Он был мудаком, а не ты.
— Милохин, — неожиданно зло говорит Юлька, — мир не крутится вокруг тебя, ясно? Причем здесь чья-то вина? Ребенок остался один! Семь лет жил, ничего не зная о родителях, потому что мой отец играл в бога и Ларису, блять, Гузееву!
Она испуганно умолкает и прижимает руку к губам.
— Ого. Я не знаю, что сказать.
— Значит, так. Давай по порядку. Я не виновата в том, что у вас с Дашей не сложилось. Я не заслужила быть твоим врагом номер один, отлученным от ребенка. Я признаю, что в годы брака игнорировала твое… м-м-м… душевное состояние, ровно как и ты игнорировал мое. Мы друг друга не понимали и не хотели, в этом виноваты оба. Я не знала, что творит отец, а если бы знала, то пресекла, но ты не дал мне шанса узнать. Я сожалею, что сделала тебе больно тем, что сказала о Даше и я не считаю, что она заслуживала смерти. Мне жаль, что ты почти семь лет оплакивал сына. Так?