33 глава
Юлия
Елка падает в очередной раз, и я устало машу рукой. Да ну ее, надо разобрать и закинуть в шкаф, на самую дальнюю полку. Где были мои мозги, когда я наспех навешала на нее игрушек только с одной стороны? Бедное дерево в один из праздничных дней все же не выдержало и грохнулось на пол, расколотив несколько чудом затесавшихся стеклянных шаров. Приходится ходить по квартире в ботинках и пылесосом вылизывать каждый сантиметр пола.
Именно из-за пылесоса я не сразу слышу звонок. Кого принесло? Верку, что ли? Чувствую, сейчас со мной будут проводить воспитательную беседу…
— Олег? — удивляюсь я, действительно видя его на пороге.
— Привет, — улыбается он. — Впустишь?
— Да, проходи, только не разувайся! Я разбила игрушки и кое-где еще явно есть осколки.
— Я заходил, хотел передать тебе подарок, а тебя не было.
— Я ведь сидела с Машей.
— Да, я так и подумал. Как дела?
Он замечает чемодан и по лицу пробегает тень, а я чувствую противный прилив стыда.
— Ты к нему возвращаешься?
— Я… нет… то есть, я не знаю.
— Но переезжаешь? Если не к бывшему, то куда?
— Это чемодан, в котором бумаги отца. Все барахло, что от него осталось. Хочу освободить, выкинуть ненужное и…
И что? Я и сама не решила. Оттягиваю момент: сначала мне нужно забрать компьютер из дома, затем и вещи, а чтобы забрать вещи, нужен чемодан и недостаточно просто купить любой в магазине или взять у Вовы, нужно освободить именно этот. Чтобы избавиться от напоминаний об отце, покончить с прошлым — и еще миллион пафосных фраз, но по факту я надеюсь, что пройдет еще чуточку времени, и собственная жизнь станет понятнее.
Делаю глубокий выдох.
— Я не решила, вернусь ли. Хочу быть рядом с Машей, Даня предложил комнату и кабинет, я обещала попробовать. Мне нужно посмотреть, получится ли…
Олег невесело смеется.
— Вы решили там общагу устроить? Найдете себе по паре и будете жить блоками, выстаивая по утрам очередь в ванной?
— Ладно, ты прав, звучит по-идиотски.
— Я все понимаю, Юль. Не хотелось бы только, чтобы ты снова ко мне загремела. Как тебе в этом доме?
— Сложно. Иногда печально. А иногда хорошо. Маша рада мне.
— Помочь? — Олег окидывает взглядом разрушения.
— Давай.
— А бывший не заревнует? Ты уж прости, вряд ли я проникнусь к нему нежными чувствами.
— Если психанет, это будет однозначный ответ на вопрос, складывать в чемодан вещи или выкинуть его на помойку. Вместе с ключами от дома.
А правда в том, что присутствие Олега избавляет от необходимости думать и сомневаться. Я прохожусь с пылесосом по комнате, пока Олег убирает елку. У него это получается быстро и ловко, а я, когда ставила, исцарапала и расчесала все руки. Потом я делаю кофе и вываливаю на середину, прямо на пол, весь отцовский хлам. Странное чувство возникает, когда я на это смотрю. Сколько же зла он всем сделал! И для части меня остался любящим папой, пусть и очень занятым, сложным и порой холодным, а для части превратился в чудовище. От контраста хочется выть, и я не знаю, как с этим справиться.
— Он был педантом, — говорит Олег, просматривая записи.
— Да. Хранил даже то, что стоило бы уничтожить.
Но я так и не нашла ничего об Азалии или о причинах оплаты ее поездок. А когда попыталась заговорить об этом с Даней, тут же пожалела и забила. В конце концов, Иванченко и отец мертвы, а мы уже достаточно от них обоих натерпелись. Да и друг от друга…
Письма, счета, выписки. Я все это смотрела миллион раз, но не решалась выбросить, а сейчас ощущаю потребность избавиться от кипы бумажек, сжечь их где-нибудь и как-то примириться с тем, что вся прошлая жизнь оказалась немного не такой, как мне виделась.
Знакомый листочек с выписками попадается на глаза. Я держу его в руках, всматриваюсь в имя Азалии Коваль, а потом разрываю на четыре части и бросаю в мусорный мешок.
— А он тебя любил, — вдруг говорит Олег.
— Что? — Я оборачиваюсь.
Мужчина держит в руках рамку с фото. Оно тоже постоянно попадалось мне на глаза во время разборов бумаг. Ее передали вместе с вещами из кабинета папы, у него всегда стояло мое фото.
— Это выпускной. Я расстроилась из-за прически, из-за того, что папа меня фотографировал. А ему понравилось, как я корчу рожи и из вредности поставил фотку на стол.
— Мне нравится.
— Да. Мне сейчас тоже.
— Оставишь?
— Нет. Выбрось. Тяжело.
— А бумажки тоже выбросить?
— Какие бумажки?
Олег молча показал задник рамки, где из-за картонки, удерживающей фото за стеклом, отчетливо виднелся крошечный уголок какого-то листа. Мне показалось, сердце ушло в пятки, а руки предательски задрожали. Едва не выронив рамку, я отогнула держатели, выбросила картонку и достала небольшой конверт, подписанный совсем не рукой отца…
— Судя по твоему лицу, ты не знаешь, что там.
— Это ее почерк… Даши…
И, кажется, ответы на все мои вопросы. Только неясно, спасительные или губительные. И не лучше ли бросить конверт в мешок, отнести на помойку и забыть, как страшный сон. Только во мне нет такой силы духа, чтобы это сделать.
— Тебя оставить? Давай я приготовлю что-нибудь перекусить?
— Да, если не сложно.
Когда Олег уходит, я сажусь на диван и стараюсь глубоко дышать. Но все равно чувствую дикую слабость, и сердце бьется в бешеном ритме, где-то у горла. Забавно, но мне отчаянно хочется позвонить Дане, чтобы он приехал и прочел это сам. Только странно так делать по отношению к Олегу, да и в делах отца лучше разобраться самой, не причиняя лишней боли никому. Я хотя бы не любила Иванченко.
Внутри снова счета. На переводы, оплату гостиницы. Несколько распечатанных на черно-белом принтере фото Даши возле какого-то здания, напоминающего старую советскую школу. Она не позирует, выглядит взволнованной и уставшей: под глазами залегли темные круги, а у меня перехватывает дыхание: на ней та одежда, что была в ориентировке. Это снимки с того дня, когда ее убили.
Счета ни о чем мне не говорят, но вот последний листок — это письмо. Почерк на нем совпадает с почерком на конверте и принадлежит Даше. Мне кажется, словно я подглядываю в замочную скважину за чужой жизнью, но не могу остановиться.
Письмо не для отца, но каким-то образом оно попало к нему в руки. Это не просто письмо, это ключ к бедам, свалившимся на меня. Ключ к боли мужа, которая чуть не убила его и не унесла меня следом. Последнее письмо матери его погибшего малыша. Женщины, которую он любил, и которая не давала полюбить меня.
«Если ты читаешь это письмо, значит, меня нет в живых, потому что в ином случае я бы все рассказала тебе сама.
Данька… дорогой мой, родной, любимый! Я знаю, что скоро меня не станет. Слишком много о себе возомнила, слишком увязла. Такие, как Гаврилин, в живых не оставляют. Ты прости меня, Дань… за все прости. Прости, что я тебя обвиняла. Прости, что мучила столько лет. Наверное, я сумасшедшая, безумная идиотка! Если сможешь, родной, прости. Это больно, ты и сам знаешь, насколько больно терять малыша. Я никогда не думала так, как говорила, я жила мыслью о том, что твой ребенок — хоть что-то, что останется в память о тебе. Думала, эта боль меня убьет… так забавно, ведь убьет в итоге то, что от боли избавило.
Я ведь не знала, что стану тобой дышать. Когда знакомилась, думала только о Гаврилиной… как отобью тебя, а потом брошу и всем докажу, что я в тысячу раз лучше! Что необязательно быть дочкой богача, чтобы влюблять таких, как ты. А потом влюбилась и ты не представляешь, как страшно было без тебя! В какую бездну я окунулась, когда поняла, что ты теперь принадлежишь не мне.
На самом деле я плохо помню годы после того, как ты сказал, что наш Димка умер. Мне кажется, их не было, хотя смутно я вспоминаю, что натворила и отчасти из-за этого мне почти не страшно, хотя я знаю, что за мной уже следят, и что в Москву я не вернусь. Но ты, пожалуйста, живи, дыши и люби кого-нибудь еще, потому что ты это умеешь, ты единственный, кто смотрел на меня так, что хотелось быть лучше.
Юлька… прости меня, Гаврилина. Хотя ты уже давно Милохина. Ты сейчас, наверное, письмо мое прочитаешь и скажешь «туда тебе и дорога» и будешь права. Я тебя ревновала… знала бы ты, как ревновала! С самого первого дня… ты не помнишь, я шла в универ, в первый день, я так долго к этому шла! В новом костюме, с надеждой, что клеймо детдомовки не заметят, а ты пронеслась в паре шагов, окатила из лужи и я смотрела, как ты выходишь из машины. Ни дать, ни взять, английская принцесса. Идеальная.
Видела бы ты себя со стороны! Любимая дочурка богатых родителей. В универ — на машине, на обед — в ресторан, с водителем. Я помню, ты как-то прошла мимо меня… я стояла и считала мелочь, размышляя, хватит ли на слойку с сыром, а ты ничего вокруг не замечала… шла, стуча каблучками, по идеальной жизни. Я всегда мечтала быть тобой. И однажды увидела, как Даня тебя забирает… и вдруг подумала «а если?..».
Иногда я представляла, что мы с тобой сестры, просто давным-давно твой отец оставил меня в детдоме, опасаясь скандала. Порой я верила в это так сильно, что ненавидела тебя еще больше.
До сих пор я ненавижу себя за то, что взяла деньги твоего отца и отпустила Даню. Но разве может беспризорница устоять перед такими суммами? Я продала свою любовь… не за деньги, а за жизнь сына. Я слишком поздно это поняла.
Ты береги его, Юль, люби, потому что я не смогла, а ему надо, понимаешь? Его вообще никто не любит. А ты бы смогла, наверное. Мне хочется верить, что смогла бы. Мне так легче.
Простите оба. И… помогите мне в последний раз, ладно? Я уйду, а вы помогите. Наверное, не заслужила, но наш мальчик ведь не должен отвечать за мои преступления, правда? Найдите его. Не растите… если не сможете, не забирайте, но дайте ему хоть что-нибудь, чего не было у меня! Чтобы он вот так не смотрел на сытую жизнь… чтобы не ненавидел и жил.
Димку спасите. Я за него жизнь отдаю. И знаешь, Дань… ничуть не жалею. Если ты обо мне еще что-то помнишь хорошее… не грусти, ладно? Я буду спать спокойно».
Письмо не заканчивается, но обрывается, только краешки букв, явно написанных в спешке, виднеются на потемневшем от времени обрыве.
— Господи, папа, что ты натворил.
Меня трясет, слезы градом падают на ковер, на письмо, оставляя круглые пятна на выцветшей бумаге.
— Юль? — Олег высовывается из кухни. — Ты в порядке?
— Нет, — отстраненно качаю головой. — Нет, я не в порядке. Я… не… твою ж мать. Почему меня материться не научили? Сейчас бы очень пригодилось.
— Мне не нравится твой цвет лица. Дай-ка я тебе пульс померяю.
Но я отмахиваюсь, сейчас все это не имеет значения. Лихорадочно копаюсь в кипе бумажек, пока не нахожу черно-белое фото.
— Вот! Мне надо понять, где это снято! Можно это как-то сделать?! Я готова сравнивать фотографии всех детских домов страны, пока не найду этот!
— Тихо, спокойно. Можно все. Только давай для начала мы пойдем на кухню, где ты поешь и расскажешь, что с тобой приключилось, и что ты там нашла, в этом конверте. Хорошо?
Олег разговаривает со мной, как с ребенком, а я слишком возбуждена и шокирована, чтобы пытаться доказать, что со мной все в порядке. Тем более, что это не так. Я не в порядке. Я стою на пороге психоза, мне кажется, что из-под ног выбили почву, что весь мир исказился, превратился в королевство кривых зеркал.
— Садись. Ешь.
Жую бутерброд, но не чувствую вкуса, машинально отпиваю мятный чай. Олег терпеливо ждет, пока я съем хотя бы половину, а потом говорит:
— Рассказывай. Все и с начала. Иначе я не буду тебе помогать, пойдешь к своему Дане.
— У него была девушка, Даша. Мы учились на одном факультете, и она меня ненавидела. Чтобы досадить, закрутила роман с Милохиным. Мой отец заплатил ей, чтобы она его бросила, а Даша вернулась беременная. Ее ребенок умер в больнице, Даше сорвало крышу и она изводила Даню. Он возненавидел меня за то, что я сказала о Даше… о ее смерти. Потому что узнал, что ее убил мой отец.
— Зачем твоему отцу убивать ее?
— Раньше я думала, что ради меня. Чтобы не рушить мой брак, чтобы оградить меня от любовницы мужа. Извращенная и жестокая забота…
— А сейчас?
— Он знал о ребенке. Знал, что Даша вернулась. Следил за ней и наверняка был готов действовать. Папа как-то… я не знаю, заплатил кому-то или что-то сделал, чтобы ребенка Даши отдали в детский дом, а ей и Дане сказали о его смерти. Даша тронулась умом, а потом вдруг узнала, что Дима может быть жив… наверняка пошла к папе, чтобы потребовать вернуть его. А папа испугался и убил ее.
— А имя? Ты говорила, она сменила имя.
— Сейчас мне кажется, что это сделал он, чтобы запутать следы. Сделать вид, что эксцентричная девица сменила имя и свалила в Европу на деньги богатого любовника. Если бы не Даня, ее бы, может, и не опознали… или не нашли.
— Ох, Юлька. — Олег устало трет глаза. — Ну и семейка у вас была. Что ты будешь делать?
Простой вопрос вводит меня в ступор. Долго смотрю на фото и правда не знаю: а что?
— Надо найти Диму.
— Зачем?
— Она просила. Ребенок в детском доме! Его забрали от матери, отдали чужим людям, жить в нищете, а мать потом убили! Просто за то, что она влюбилась в моего мужа!
— Тише, Юль, тише, я тебя не отговариваю, я просто пытаюсь понять, что делать дальше. Ты мужу говорить будешь?
— Буду. Когда все проверю. Если я расскажу, и все окажется враньем Даши… если она это придумала, если была больной. Я не хочу мучить его.
— И ты думаешь, что на фото — тот детский дом?
— Да. Скорее всего да, иначе папа не стал бы хранить это.
— Твой отец — самоубийца, держать в кабинете такие явные доказательства вины.
— Он всегда был самоуверен. Считал, весь мир у его ног, ведь он поднялся с низов… я жила, как под стеклянным колпаком, и ничего не понимала. Да и порой вела себя, как он. Так что, ты сможешь найти дом с фото?
— Мне не нужно искать. Это наш интернат.
— Что?
Бутерброд выпадает из ослабевших пальцев.
— По странной воле судьбы ты решила сбежать именно в тот город, куда, как ты считаешь, твой отец отвез ребенка этой Даши. Ты веришь в магию, Юль?
— Я верю в интуицию. Сможешь меня отвезти туда?
— А если ты ошибаешься? И никакого ребенка нет, смена имени — попытка твоего отца помочь запутавшейся Даше, а ее убийство свалили на него враги?
За окном снова начинает валить снег. Пушистый, чистый. Сейчас особенно странно думать об Иванченко, в свете того, что снег она больше никогда не увидит, потому что давно мертва, но я словно чувствую ее присутствие в комнате. Будто наяву слышу мольбы помочь ребенку, по чужой злой воле оставшемуся и без отца и без матери.
О, я очень хорошо ее понимаю.
— Если все ложь и папа не был монстром, я никогда не вернусь к мужу. Мне надо знать.
***
«Пожалуйста, что бы там ни случилось, не говори и не обещай ребенку больше, чем можешь вынести».
Слова Олега звучат у меня в голове, пока я потягиваю кофе в кабинете директора детского интерната. Больше из вежливости, потому что кофе растворимый, а кружка потемнела от времени и налета. Вокруг ужасающая бедность, которую изо всех сил поддерживают в более-менее приличном состоянии. Я чувствую вину за это.
И еще у меня вся душа перевернута, вытащена наружу. Когда мы въезжали в знакомый городок, я невольно вспоминала попытку побега. Робкое счастье от встречи с дочерью, чувство стыда за то, что разлучаю ее с отцом, злость на бывшего мужа за причиненную боль, страх, что его ненависть выйдет из-под контроля и, как вишенка на торте, отключившее голову удовольствие, его руки на моем теле, вкус теплых сухих губ.
Впервые по-настоящему хорошо с Милохиным мне было именно здесь. И хорошо и больно одновременно. А сейчас — страшно. Что все повторится. Что для меня нет хэппи энда: либо чудовище в сказке мой отец, которого я любила, либо муж, которого люблю. Других злодеев просто нет.
— Прошу прощения, — немолодая женщина в сером вельветовом костюме входит в кабинет и садится напротив меня.
Смотрит с интересом и очень неумело прикрытой легкой завистью. У меня и мысли не возникло переодеться перед поездкой, поэтому я слишком лощеная в простеньких и бедных декорациях.
— Итак, вы…
— Юлия. Юлия Милохина, я к вам по поводу ребенка.
— Вас направила опека? Вы подыскиваете малыша для усыновления?
— Не совсем. Видите ли, по моим данным в вашем учреждении содержится мальчик. Ему около шести-семи лет. Он… сын моей подруги. Которая, к сожалению, мертва. Она хотела, чтобы я помогала ее сыну, но по независящим от нас обстоятельствам мне слишком поздно передали информацию о его существовании. Письмо потерялось… нашлось совершенно случайно. Я сразу же поехала к вам.
— Трогательно.
Не пойму, верит мне директор, или нет. Нервничаю, как на экзамене, хоть и давно забыла, что это такое.
— Но у нас несколько десятков семилетних мальчиков. Мне нужна еще какая-нибудь информация, кроме возраста.
— Возможно, его зовут Дима…
Я не верю, что папа дал бы ему имя, выбранное Дашей и Даней, но может, как-то передали из больницы? Не сам же он его сюда вез в люльке.
— Дима Иванов, я полагаю.
— Да! Наверное… у его мамы была фамилия Иванченко.
— Я могу познакомить вас с ребенком. Если вы, разумеется, не будете бежать впереди паровоза. Я с большим уважением отношусь к вам, Юлия, ваш поступок — разыскать сына погибшей подруги — меня восхищает. Но поверьте, эти дети не один раз в своей жизни пытались понравиться мамам и папам. И не один раз были отвергнуты. Мне бы не хотелось, чтобы Дима видел в вас новую маму и… потом разочаровался. Понимаете?
— Конечно. Я просто хочу познакомиться с ним. Убедиться, что это он, что я не ошиблась.
Что мой отец убил его мать, что заставил моего мужа оплакивать малыша.