21 глава
В супермаркете акриловые краски остаются в моих мечтах: Маша вцепляется в набор для разукрашивания имбирных пряников. Приходится купить и вечером, пока курица томится в духовке, источая аппетитные запахи, помогать дочери расписывать большого новогоднего зайца.
— Кому подаришь такой красивый пряник?
— Ульяне Федоловне!
— Это твоя воспитательница?
— Да! Она холошая. И доблая.
— Машка, ты упражнения логопеда делаешь? Р-р-рычишь?
— Делаю. А когда папа придет?
— Скоро. — Я стараюсь не говорить это с сожалением.
— А мы будем ночевать здесь?
— Нет, малыш, вы поедете домой. Тебе с утра в садик, папе на работу. Я тоже буду работать. Поедете домой.
Наконец раздается звонок домофона, и я иду открывать, чувствуя легкое сожаление. Вечер с имбирным пряником подходит к концу, а курица еще даже не готова. Хотя Маша поужинала в садике и вполне удовлетворилась творогом с ананасами. А вот я ужасно голодна, до безумия. Правда, остается вопрос, зачем я запекаю целую курицу, но я стараюсь о нем не думать. Ведь если не думать, то, вроде как, проблемы и нет. Завтра съем, Верку приглашу, может, Олег заскочит… вариантов-то море, правда?
— Привет, — говорит бывший, когда я впускаю его в квартиру.
— Привет.
— Что делаете?
— Рисуем на прянике. Она заканчивает. Хочешь кофе? Или можете подождать ужина. Маша перекусила творогом, но часа два назад. Проголодалась, наверное.
— Держи, — Даня вручает мне бутылку какого-то белого вина, — Рислинг. На замену твоей гадости, по ошибке именуемой коньяком.
— Я…
Я в ступоре. Держу в руках прохладную, запотевшую бутылку, вспоминаю вкус хорошего белого вина, фруктово-сливочный аромат, приятное послевкусие и…
— Судя по запаху, я угадал.
— Дань… погоди. Так нельзя. Я… очень волнуюсь за Настьку. Я поддержу ее, что бы ни случилось, как и тебя в этой ситуации, но давай не будем усложнять то, что есть. Я буду цепляться за любую возможность увидеть Машу, провести с ней время, но не играй со мной в семью. Мы не семья. Мы развелись. У нас общая дочь, совсем не общаться не получится, но мы больше не вместе, мы не можем пить вино за ужином и обсуждать, как прошел день. Я все еще та женщина, жизнь с которой ты не смог выносить. Я все еще та, что сказала те слова. От того, что я перекрасила волосы и съехала в хрущевку я не изменилась, поэтому давай ты выпьешь Рислинг с какой-нибудь хорошей девушкой, которая сделает тебя счастливым. А я так не могу.
Всего минута на слова, а какой тяжелой кажется, потому что часть меня все еще хочет открыть проклятое вино, сделать глоток и закрыть глаза, продлив иллюзию прошлой нормальной жизни. Вот я собираюсь за Машей в сад, вот мы гуляем после, вот вместе вечером рисуем, вот возвращается Даня, и мы пьем вино, смотрим фильм, а потом до поздней ночи его обсуждаем.
Так больше не будет.
— Да, ты права. Вино возьми. Не пей тот коньяк, правда.
— Спасибо. Так ты хочешь кофе? Поужинать?
— Я ужинал с отцом в больнице. От кофе не откажусь.
— Хорошо. Проходи на кухню, Машка там рисует.
Когда закрываю дверь, замечаю, что руки дрожат.
На кухне мы сидим втроем, и крохотная комнатушка резко становится тесной. Маша неторопливо, в свойственной ей манере, ковыряется в тарелке с курицей, мы пьем кофе и молчим, стараясь друг на друга не смотреть. Я не хочу, чтобы дочь уезжала, но в то же время хочу, чтобы неловкая пауза как можно скорее закончилась.
— Как Настя? — спрашиваю.
— Получше, но еще в реанимации. Они наблюдают ее состояние, приглашают на консультации врачей.
— Да, О… — Я осекаюсь и прикусываю язык, чудом вовремя сообразив, что про Олега говорить не стоит. — Она поправится? Что со зрением?
— С ним будут разбираться в последнюю очередь, это уже реабилитация. Еще не изучал, что там с перспективами, все выглядит не очень. Пока что лечим угрожающие жизни последствия.
— Ты с ней не говорил?
— Нет, на пару минут запустили повидаться.
— Ты не наседай на нее сразу… уже ничего не исправить. Характер у Настьки… прямо как у тебя.
Жалеет ли он хоть об одном принятом решении? Что женился на мне, что появилась Машка или что упустил Дашу? Думал ли хоть раз, что если бы «вот это было иначе», то жизнь стала бы лучше, легче, счастливее?
Как я могла не заметить то, что с ним происходило? Разве это возможно, не видеть, что любимому мужчине больно? Почему ни разу не спросила, что с ним, что его мучает? Он любил другую женщину, а потом потерял ее. Больно, жестоко, несправедливо. И я не видела, ни разу не посмотрела в его глаза, а в них и сейчас читаются отголоски утраты. Это любовь? Теперь я уже не уверена.
— Я ласкласила! — провозглашает дочь.
— Маша, р-р-р! — хором говорим мы с бывшим.
Она вдруг с силой швыряет фломастер в сторону и кричит:
— Да вы достали!
А затем выскакивает из-за стола и несется в комнату, пока мы, открыв рты, смотрим друг на друга.
— Мария, ты как с родителями разговариваешь! — кричит Даня.
— Погоди! Не ори. Слушай, ну может, мы лишку давим, а? Я не помню, во сколько начала выговаривать.
— У меня точно такой проблемы не было.
— Да я не сомневаюсь, что ты с яслей материться научился, но речь-то о Маше. Давай попробуем не мучить ее этой «эр», пусть пока говорит, как может.
— А если так и останется? Хрен бы с ней, если б картавила, она принципиально ее не говорит, потому что не хочет. Влом напрягаться.
— Ну, вот мы ее и достали. Теперь кризис трехлетки плавно перетекает в подростковый бунт. Готов к тому, что она начнет слушать странную музыку и красить волосы в зеленый цвет?
— Пошли, — хмыкает Милохин. — Пока она через окно не сбежала к парню из подготовительной школьной группы.
Войдя в комнату, мы понимаем, что Машки нет. Сначала меня пробирает дрожь, иррациональная паника матери, потерявшей из виду ребенка. Потом я понимаю, что из квартиры Машке деваться некуда и размышляю, где дочь может быть.
— Маш! Машунь, ну выходи. Ну, прости нас. Мы с папой просто хотим, чтобы ты буковки выговаривала. Мы больше не будем, я тебе обещаю. Подождем немножко, а потом, если что, снова будем ходить к логопеду, перед школой. Ну, ты где?
Я слышу жалобный «шмыг» и в первые секунды не верю собственным ушам. Он доносится из-под дивана? Ложусь на пол и в полутьме вижу Машкины очертания. Бедный мой ребенок! За неимением места забилась под кровать, как котенок.
— Машенька, ты что? Вылезай.
— Маш, — Даня присоединяется ко мне на полу, — там же пыльно.
— Я вообще-то умею мыть пол и у меня под диваном не пыльно, — шепчу ему сквозь зубы. — Машенька, детка, иди к маме. Я тебя пожалею. Иди ко мне.
— Не пойду! — сквозь слезы и сопли отвечает дочь. — Не хочу к вам! Вы ссоритесь!
Ну вот. Рано или поздно это должно было случиться.
— Машка… девочка ты наша, ну выходи, что-то скажу.
— Нет!
— Манька… а что-то дам. Иди ко мне.
— Нет!
— Ну, ладно. — Тон Дани мне не нравится но, прежде чем я успеваю удержать его от глупостей, Милохин поднимается на ноги. — Я подниму диван, а ты ее вытащишь.
— Даня! А если не удержишь?
Мы дружно смотрим на его руки. И, хоть физическая форма у бывшего на высоте, я качаю головой.
— Нет. А если от него что-нибудь отвалится? Нет уж.
— И что будем делать?
Я снова наклоняюсь к дивану.
— Машунь… вылезай. А то мама расстроится, плакать будет. Скоро спать, а как я спать буду без тебя? И динозаврик без тебя скучает. Спрашивает: «как же я буду без Маши, ночью ведь холодно!».
— Ты будешь спать со мной? — спрашивает дочь.
— Конечно, малыш. Сейчас переоденемся в пижамку и будем спать.
— А папа?
— И папа будет спать. И динозаврик будет спать. И мы с тобой будем спать. А соседи уже спят. Давай, иди ко мне.
Я боюсь, что Машка застрянет и все-таки придется поднимать диван, но, к счастью, дочь благополучно вылезает, жмурится от яркого света и оказывается у меня на руках. Мы сидим на злосчастном диване, все втроем, Машка жмется ко мне и сопит, а Даня задумчиво на нее смотрит. Привыкает к новой черте характера в ребенке?
А вообще Машка — почти идеальный ребенок. Послушная, неизбалованная, спокойная, творческая. Я насмотрелась на разных детей, некоторые закатывали истерики каждую свободную минуту, за поведение некоторых постоянно краснели родители, а иной раз и поддерживали избалованных чад вседозволенностью.
Маша при мне всего пару раз капризничала в супермаркете и пару раз по дороге в сад. Хотя, наверное, это потому что мы с ней редко ездили в супермаркеты. Всем занималась экономка.
— Машунь, ну что ты плачешь?
Сердце разрывается, когда она ревет из-за меня. Из-за нас с Даней, из-за наших отношений.
— Папа тебя обижает. Ты тоже плачешь!
— Маш, ну вот смотри, ты в садике помнишь, рассказывала про Дениса? Который сломал твою куколку? Ты же тоже плакала, да?
— Да…
— А почему?
— Я обиделась.
— Ну, вот видишь. Но сейчас-то ты с Денисом дружишь?
— Дружу.
— Вот. Потому что вы помирились. Мы с папой тоже ссоримся, но ведь миримся же. Да? Да, папа?
— Конечно, — как можно искреннее поддакивает Даня.
Я едва сдерживаю улыбку.
— Машунь, все люди ссорятся. Помнишь, ты не хотела убирать игрушки, а когда я заставила, ты обиделась?
— Не помню.
— Удобно, — хмыкает Милохин.
— То, что мы папой ссоримся, не значит, что тебя не любим. Мы всегда миримся. И всегда думаем о тебе.
— Тогда почему ты не живешь с нами?
Я не знаю, что ей ответить. Что тут скажешь? Потому что твой папа не хочет со мной жить? Потому что я не хочу жить с твоим папой? Потому что мы с твоим папой не хотим жить вместе, а с тобой — хотим?
Черт, лучше бы она спросила, откуда берутся дети. О том, как объяснить этот процесс ребенку я хотя бы читала в книгах. А вот о том, как рассказать ей про развод как-то упустила.
— Ну-ка, идем со мной. — Милохин забирает Машу у меня из рук. — Пойдем купаться и заодно поговорим, как мужчина с… дочерью.
— Вы куда? — Я удивленно открываю рот.
— Расправь постель пока.
— Даня! А я что, не могу послушать?
— Нет. Это секрет.
— Но…
Я бы возмутилась сильнее, если бы бывший не подмигнул в попытке успокоить. Но все равно несколько минут сидела на диване, вслушивалась в шум воды и пыталась различить слова. О чем можно говорить с ребенком, чтобы я не слышала?
Он же не расскажет о том, что между нами произошло? Не станет обвинять меня в том, что я, по его мнению, натворила? Или станет…
Когда я расправляю постель, руки предательски дрожат. И я уговариваю себя, умоляю не впадать в истерику. Он хороший отец. Он отличный отец, он переступил через свою ненависть и дал нам возможность общаться. То, что есть сейчас — в миллион раз больше того, что было почти год назад. Разрушить все одним махом Даня не способен…
Хотя я все равно жду от него удара в самый неподходящий момент. Иногда рядом с ним очень спокойно. На второй план отходят страхи самостоятельной жизни, бытовые проблемы и кажется, что муж решит все одним махом и парой звонков. Но в то же время, вместо того, чтобы закрыть глаза и расслабиться, я жду удара по больному месту. Чем дольше его не происходит, тем сильнее нарастает страх, превращается в истерику, и я делаю глупости. Или думаю о глупостях… только страх потерять Машку не дает мне совсем уж бездумно поддаваться эмоциям.
Наконец они выходят из ванной. Машка закутана в огромное полотенце, раскрасневшаяся и сонная. Даня весь мокрый, с куском не растаявшей пены на макушке. При виде него мне смешно.
— Все. Спать. Я в душ. Ты, — он смотрит на меня, — не засыпай. Надо поговорить.
Едва дверь за бывшим закрывается, я, укладывая Машку, допытываюсь:
— Солнышко, а о чем вы с папой говорили?
— Это секлет!
— Секрет? А я думала, у тебя от мамы нет секретов.
— Это не мой секлет. Чужой секлет нельзя говолить, ты сама сказала.
— Да. Верно. Чужой — нельзя. Маш…
Я вздыхаю, потому что у меня нет никаких секретов. И что сказать, я не знаю, но хочу, чтобы Машка запомнила, как сильно я ее люблю.
— Даже если я живу не с вами, я все равно тебя люблю. Буду встречать тебя после садика, гулять с тобой в парке, рисовать с Евгенией Михайловной. Будем с тобой зимой кататься с горок, научу тебя стоять на коньках. А однажды мы с тобой обязательно вместе поедем на море.
— Холошо, — зевает она. — И папа с нами поедет?
— Посмотрим. Мама всегда будет рядом. Засыпай.
Машка быстро отрубается, а я иду на кухню и все-таки открываю Рислинг. Ну и встряску дочь устроила. Я ведь и вправду думала, что она ничего толком не понимает. Ну, уехала мама куда-то. Потом вернулась. Потом стала забирать ее из садика. Глупо, конечно, но казалось, что для Маши все прошло проще, чем для меня. Зря мы решили, что ребенок ничего не видит. Иные дети порой умнее собственных родителей.
Милохин выходит из ванной, в том же виде, что и вчера. Садится напротив, задумчиво смотрит на бутылку.
— А мне не положено?
— Что значит твоя татуировка?
— Ты поменяешь это знание на бокал вина?
— Да.
— Ничего не значит. Просто узоры. Смысл не в татуировке.
— А в чем?
— В ощущениях, которые ты получаешь, когда ее наносят.
— И что за ощущения? — хмурюсь.
Он пожимает плечами:
— Больно.
— И все? Тебе нравится боль?
— Нет. Но когда тебе больно, когда иголкой водят по коже без анестезии — ты думаешь только об этой боли. Не чувствуешь ничего, кроме нее. Вот и все. Я ответил на твой вопрос? Заслужил вина?
— Возьми бокал в ящике над мойкой.
Несколько секунд я смотрю на его обнаженную спину, четкую линию позвоночника, мышцы под загорелой, блестящей от влаги, кожей.
— Что ты сказал Машке?
— Это секрет.
— Нам надо договориться о ней, чего бы это ни стоило. Она уже не маленькая, она все понимает, ей страшно. Мы не имеем права втягивать ее в то, что происходит.
— Твои предложения?
— Не ругаться перед ней. Делать вид, что мы… ну не знаю, друзья, что ли? Что между нами нет ненависти. Что ты не мечтаешь меня уничтожить.
— Да, пожалуй. Идет.
— Еще я хочу брать ее с ночевой. Пусть не каждую неделю, но иногда. Я хочу знать, когда она болеет, знать, что говорят врачи на осмотрах и так далее. Хочу бывать на ее утренниках, спектаклях, праздниках. Хочу взять на новогодние каникулы… на несколько дней, чтобы свозить ее в Суздаль. И… летом, в отпуск. На море или в санаторий, еще не знаю. Десять дней.
— Хорошо. — Милохин пожимает плечами. — При некоторых условиях.
Я усмехаюсь и делаю большой глоток вина. Новый круг? Интересно, что он придумает на этот раз? Ненадолго же у нас получилось попрощаться.
— Во-первых, ты подпишешь разрешение на выезд за границу.
В легких кончается воздух, я с силой сжимаю ножку бокала, да так, что она готова треснуть.
— Куда…
— В Италию. Или Испанию. Или Мальдивы. Я не знаю, куда, но я планирую отпуск и, естественно, дочь полетит со мной. Ты подпишешь нужное разрешение.
— Закон изменили, — признаюсь я. — Сейчас нужно ставить запрет на выезд.
— И ты его, естественно, поставила, да?
— Да.
— Вот отменишь или напишешь что там нужно. Это первое условие. Второе — моя дочь не должна видеть никого из твоих ухажеров.
— У меня нет ухажеров… особенно во множественном числе!
— Ты собираешься умереть старой девой?
— Нет, но…
— Вот так. Никаких «Маша, это твой новый папа» или «Маша, это твой отчим».
— Я бы так не поступила с тобой. И с ней. Так нельзя.
Я и сама от мысли, что Даня приведет в дом новую маму, изрядно психую. Представляю себе какую-нибудь длинноногую фифу, расхаживающую по дому в длинном платье и Машку, путающуюся у нее под ногами.
— В-третьих, ты не полезешь в кредиты только для того, чтобы продемонстрировать мне, какая ты прекрасная мамаша.
— Что? — От удивления я открываю рот.
— То. Отпуск на море, Суздаль — на какие деньги? Со съемной квартирой и удаленной работой? Вытаскивать тебя из финансовой задницы я не стану.
— Я не собиралась брать кредиты! Есть такое занятие, называется «копить». Люди копят деньги и ездят на них в отпуск.
— Мы обещали не ругаться при Маше, помнишь? — усмехается Милохин, и я мгновенно остываю.
Несколько минут мы молча пьем вино. За окном продолжает валить снег, к утру наметет столько, что выехать со двора можно будет только вслед за снегоуборочной машиной. Скоро в саду елки. Моя снежинка будет там читать стишок, а я буду сидеть в первом ряду и хлопать. Вряд ли Милохин придет, его работа времени на утренники не оставляет.
— Значит, договорились. Нейтралитет. Машка на первом месте. Делаем вид, что все нормально, — повторяю я.
— Идем спать. С вином не угадал… паршивое.
Я грустно улыбаюсь от накатившей вдруг легкой ностальгической тоски. Вина, фильмы, книги — те вещи, в которых мы крайне редко расходились во вкусах и мнениях.
— Тебе идет на пользу жизнь без меня, Милохин, — говорю я. — Ты становишься человеком.
Только оставайся им. Не превращайся снова в прежнего монстра. Зализывай свои раны, а я…
И я попробую вылечить свои.