20 глава
Я не знаю, осталась ли ненависть к ней. Не могу понять, образ Дашки с каждым днем теряет четкость. Она все еще где-то там, в воспоминаниях, мучает и медленно меня убивает, но теперь не на первом плане.
Персональный ад начался тогда, когда Даша обвинила меня в смерти Димы. В том, что не нашел для него врача, что не вытащил, не выходил, что у него даже не было могилы, что спрятал от всех, как позорную неудачу. Что женился на другой, и Димка был бы жив, родись он в полной семье.
Все это дурь поехавшей на почве сложных родов девчонки, но блядь, как же она вымотала мне нервы!
Несколько лет я начинал утро с ее письма в почте. Несколько лет каждый день слушал ее рыдания в трубке. Годы постоянной ненависти, ночных смсок, пьяных истерик. Однажды она подбросила мертвую собаку на порог дома и, если бы я по чистой случайности не вышел с утра покурить, ее бы нашла Юлька — она всегда вставала еще до прихода прислуги. А еще как-то раз Даша подкараулила Машку, когда воспитатели повели их группу в цирк. Я думал, убью ее… я никогда так не кричал не женщину, которая когда-то была самой любимой, а превратилась в монстра, в личный кошмар, от которого не было передышки.
А потом Даша просто исчезла. Сменила имя, куда-то уехала, присылала мне свои счастливые фотки. Однажды перестала присылать и выходить в сеть. А потом, много месяцев спустя, ее нашли мертвой, и я ненавидел себя за облегчение, которые испытываю. И сожалел о том, что девчонка, в которую я влюбился когда-то, мертва. Хотя, наверное, она умерла очень давно, когда решила меня бросить.
А может, ее не существовало.
Не смогу уснуть, пока не получу смску о конце операции. Почему так долго?! Часть меня мысленно приближает момент конца неизвестности, а другая уговаривает себя, что долго — значит, работают. Счастливые концы не случаются быстро, а несчастливые, как правило, скоротечны.
Наконец вибросигнал оповещает о сообщении от отца.
«Жить будет. В реанимации. Зрение, скорее всего, не вернется».
Мне хочется выть. Я осторожно снимаю с себя Юлю, кладу ее на диван, и натягиваю куртку прямо на голое тело. Где-то в кармане должны быть сигареты. Я не знаю, где у Юли ключи, но шум замка ее разбудит. Дальше подъезда я не уйду, но мне жизненно необходимо немного воздуха.
Сердце колотится в рваном ритме. Опираюсь на доску объявлений, и пытаюсь прийти в себя, но мир вокруг превращается в мрачный калейдоскоп. На то, чтобы выть сил нет. Биться головой о стену уже поздно.
Получил? Скажи спасибо, что Машка еще с тобой. Давай, пиши еще одно имя на надгробии, потому что без зрения Настька все равно что мертва, это убьет ее. Может, не сразу, может, она поборется, но как это — в один миг из подающей надежды спортсменки превратиться в незрячую девочку?
Блядь. Ненавижу. Себя. Мир. Зажигалку, никак не срабатывающую.
— Дань… — слышу тихий испуганный голос.
Бывшая стоит у двери подъезда. Все в той же пижаме, только наспех закутавшаяся в куртку. В глазах — даже в темноте видно — страх.
— Ты про операцию узнал? Что там? Как Настенька?
— Жива. В реанимации.
Я не хочу произносить это вслух, мне кажется, слова прозвучат приговором.
— Зрение не восстановили.
— Настька… маленькая моя.
Она гладит меня по рукаву, как будто я ребенок, уронивший мороженое на асфальт. Или как будто боится подойти ближе, а я… хочу, чтобы подошла. Хочу, чтобы обняла и самому тошно от этого желания. Прискакал, как только стало хреново. Картошечкой ему, блять, запахло.
— Из-за меня, да?
Я не планировал этого спрашивать. Вырывается само, вместе с дымом от сигареты.
— Настька за меня платит. За то, что я делал. И делаю.
— Дань…
— Скажешь, нет?
— Нет. Не бывает чего-то «из-за кого-то». Просто иногда плохое случается. Вот так раз — и случается, и ты ищешь причины, пытаешься найти ответ. Иногда он находится, а иногда его просто нет. Она жива, Дань. Она все еще наша Настасья. Да, она не выиграет Олимпиаду, да, больше не будет кататься под какую-нибудь «Кармен», вряд ли встанет на лед, но она Настя, та самая девочка, которая тебя обожает. Ей надо будет помочь, потому что это не конец, это ступенька, ее придется перешагнуть, так или иначе.
Делает шаг, неуверенный такой, осторожный. Не выдерживаю и привлекаю ее к себе, утыкаюсь носом в пшеничные волосы. Беги от меня, беги, Юлька, потому что нельзя жить рядом с демоном и не обжечься. Беги, Вишня, забирай Машку — и беги, потому что лучше сдохнуть в одиночестве, чем ждать, кому еще придется расплатиться с Вселенной жизнью или здоровьем.
— Все будет хорошо, — тихо говорит она. — Настя сильная. И у нее есть ты. Поверь мне, с тобой не страшно. Я знаю.
Она замерзла, дрожит в моих руках. Надо возвращаться к Маше, если проснется и не найдет никого рядом в незнакомой квартире, испугается. Сигарета давно валяется, потухшая, на крыльце. До рассвета еще долго, на черном небе ни единой звездочки.
— Идем домой. Поспишь немного.
Мы возвращаемся в теплую квартиру. Я бы выпил, вряд ли получится уснуть, но хочется согреться и не хочется оставаться одному. А Юля забирается под одеяло, только ложится к стене, так, чтобы Маша оказалась между нами. Не хочет спать рядом со мной? Или боится, что дочь во сне ударится о стенку?
Когда я ложусь, диван жалобно скрипит под моим весом. Совершенно не к месту приходит глупая мысль, что если мы его сломаем — придется купить новый… побольше.
Мы смотрим на спящую Машку, и каждый тянется к ней, чтобы прикоснуться, убедиться, что все в порядке. Как когда-то в детстве, когда Юлька в какой-то книжке вычитала про СВДС и накрутила даже меня. Мы тогда по разу в час просыпались, чтобы убедиться, что Машка дышит и спокойно спит.
— Я иногда думаю, — тихо говорит Юлька, — вот она подрастет. У нее появятся переживания, страдания, обиды. Достаточно ли я хорошая мать, чтобы она пришла ко мне со своей бедой?
— Кажется, мы не узнаем, пока не проверим.
Машка ворочается во сне, и я кладу руку ей на живот — обычно это ее успокаивает. Чувство, что папа рядом, не даст в обиду, согреет и успокоит. То же самое делает Юлька — и наши руки встречаются. Она словно обжигается, отдергивает руку, будто не уверена, что я позволю ей коснуться ребенка. А мне хочется снова ощутить ее прохладную ладошку на своей руке.
***
Утром я размышляю над важным, я бы сказал, философским, вопросом. Как люди, живущие в таких квартирах с детьми, умудряются этих самых детей делать?
У меня в руках спящая красивая девчонка. Которую я, безусловно, хочу. До боли хочу, аж руки трясутся. Уже мысленно снимаю с нее идиотскую пижаму, сажаю на член и медленно, пока не успела окончательно проснуться, довожу до оргазма. А уж потом — кофе, завтрак, сборы на работу и так далее. Сейчас она беззащитна, как маленький зверек спит, закрыв лицо ладонью, прижимается ко мне в поисках тепла и не понимает, на каком тонком волоске от страстного утра сейчас висит.
И имя этому волоску — Маша.
Нет, ну я так не могу. Мне нужна моя отдельная комната с замком, большая кровать, которая не скрипит и не грозит схлопнуться посреди процесса и занятый няней ребенок. Или не занятый няней, но спящий в своей (тоже, бля, отдельной!) комнате.
Поселите меня в хрущевку, поставьте скрытую камеру — и это шоу заработает миллионы.
Юля просыпается, удивленно смотрит на меня и зевает.
— А где Машка?
— На кухне, ест хлопья с молоком. А ты чувствуешь, как я тебя хочу?
— Ванная к твоим услугам.
— Серьезно? — Я с недоверием на нее смотрю. — Мне кажется, мы вдвоем там не поместимся, но попробовать…
Вишенка хихикает, и сон окончательно с нее слетает.
— Вообще я про холодный душ. Ты что, всерьез собрался приставать ко мне, когда на кухне твой ребенок лопает хлопья и в любой момент может прибежать делиться прекрасным?
— Я размышлял над этим все утро.
— Не трать время. Ванная — в твоем распоряжении.
Приходится выпустить бывшую из объятий, испытав напоследок — пока она через меня перелезает — очередной болезненный всплеск желания.
— Ты повезешь Машу в сад?
— Да. У них сегодня репетиция чего-то там новогоднего. Отвезу ее и поеду в больницу.
Иду в душ, хотя избавиться от навязчивых мыслей о сексе помогает совсем не холодная вода, а неуемная фантазия. В ней теперь очень часто хозяйничает Юлька. Не могу сказать, что меня это не напрягает. Я думал, что месяц с лишним охладил меня, и фантазии о бывшей жене выветрились из головы. Но стоило очутиться с ней в одной постели — и я снова не могу перестать вспоминать ночь в спа или быстрый, но чувственный секс в ресторане.
Выходя из ванной, проверяю Машку. Она все еще вздыхает над хлопьями. Маленький совеныш, совсем не умеет просыпаться в такую рань. Готова уснуть прямо в тарелке, особенно, если никто не подгоняет и не стоит над душой.
Проходя по коридору, я слышу голос Юли. По-моему, она говорит по телефону, и я невольно прислушиваюсь.
— Да. Нет, сегодня Маша ночевала. Да, это радует. Спасибо. Нет, слушай, не лучшее время для свиданий. Давай на следующей неделе, хорошо? Мне нужно прийти в себя, навестить Настю и доделать кое-какую работу. Да, театр — это отлично. Хорошо, буду ждать. До встречи.
Внутри я бешусь, но внешне спокоен. Свидание? С кем это у нее свидание? Тот смазливенький доктор далеко, а с кем еще она могла познакомиться? Меня бесит мысль о том, что на следующей неделе бывшая пойдет с кем-то на свидание. Будет сидеть в первом ряду театра, пить кофе в антракте и трахаться в этой убитой квартире не боясь, что весь кайф обломает ребенок.
Что-то меня несет. Но все равно мысль о том, что бывшую будет лапать какой-то му… кхм… мужик разливается внутри едкой кислотой.
— Кто звонил? — будто невзначай спрашиваю я, заходя в комнату.
Юлька вздрагивает и закусывает губу. Не могу оторваться от этого зрелища.
— Так… Вера. Ты будешь завтракать или поедешь сразу?
— Поеду. Нужно успеть отвезти Машу. Если я зависну у Насти, забери ее снова. Я скину смс.
— А что случилось с няней?
— Я ее уволил.
— За то, что была бревном? — иронично улыбается.
— За то, что была деревом и за ребенком не уследила. Неважно.
— Конечно, я заберу Машу, если ты не успеешь. Побудь с Настькой. Скажешь, когда можно будет ее навестить?
Боюсь, это случится нескоро. Если я хоть немного знаю сестру — а теперь я в этом сомневаюсь — Настя еще долго будет рычать и не подпускать к себе никого. У нее рухнула жизнь… а мы не знаем, что делать, и ходим, по привычке, со связками апельсинов. Повторяя дежурные фразы про «жизнь продолжается» и «тебе нужно отдыхать». Я, во всяком случае, чувствую себя именно так. Погано, надо заметить.
Юлия
Сумасшедший день, сумасшедшая ночь, и утро не лучше. Стою перед плитой, соображая, как делается этот дурацкий омлет, а в голове каша. Так странно слышать в крохотной квартирке других людей. У меня, наверное, жутко огромные испуганные глаза, потому что в комнате Машка капризничает, пока отец завязывает ей шапку, в прихожей надрывается его мобильник, а во френч-прессе заваривается кофе, термостакан для которого я любезно пожертвовала на денек.
Нет, ну правда, отпустить человека, пусть он и бывший муж, на работу без кофе жестоко. Машке творожок, Дане кофе, дочь поцеловать, мужа проводить. И главное — не перепутать, ибо дочь настоящая, а муж — бывший.
И еще Олег. Я до сих пор не могу переварить наш разговор.
— Привет, как ты? — спросил он, я даже голос не сразу узнала, мы общались по большей части в сети.
— Так, терпимо. Кое-какие сложности…
— Анастасия, да, я знаю.
— Откуда?
— Хотел сделать тебе сюрприз. Прошел конкурс в клинику, переехал. Меня вызывали на консультацию по Милохиной. Жаль, что сюрприз получился грустный.
— Как Настя? Что с ней будет?
— Сердечко здоровое, сильное, со своей стороны я не вижу патологий. Переломов много, ожоги… самая серьезная ее проблема — глаза. Пока что шансов на восстановление почти нет, но… в общем, не знаю, Юль, жалко девчонку, но ситуация не из приятных.
— Да, я знаю. Но все еще верю в чудо.
— Хоть кто-то в него должен верить. Ты сегодня видишься с дочкой?
— Да… нет… то есть сегодня Маша ночевала.
— У вас прогресс. Это хорошо. Ты молодец.
— Да, это радует. Спасибо.
— Я могу надеяться отвлечь тебя встречей?
— Нет, слушай, не лучшее время для свиданий. Давай на следующей неделе, хорошо? Мне нужно прийти в себя, навестить Настю и доделать кое-какую работу.
— Хорошо. Тогда… м-м-м… театр? Я в последний раз был там в школе и, раз уж я перебрался в царство искусства и тусовок, то можно начать с первого.
— Да, театр — это отлично.
Театр… у меня вся жизнь — как спектакль, а я в нем — Ди Каприо, который прячется от медведя в лошади. Или где он там зиму пережидал. По утрам я чувствую себя так, словно ночую на крайнем севере, на теплотрассе, хотя в реальности никогда этого не делала. Очень холодная угловая квартира мне досталась. Потому, наверное, и не очень дорого.
Провожаю Машку. Как раньше, когда мы жили вместе, шнурую ей ботинки, отчитываю за то, что вертится, когда пытаюсь поправить шарф и бегу за забытым динозавром в комнату. Ребенок всего один, а шума от него как от целой группы. Наконец квартира погружается в тишину, и мне становится грустно.
Если бы Машка жила здесь… нам бы, наверное, было весело даже на скрипящем старом диване, даже с картошкой на ужин. Хотя это эгоистично, я много читала о необходимости личного пространства для ребенка. Еще до рождения Машки пыталась решить, делать для нее детскую сразу или первое время оставить в нашей спальне. Но даже мне порой хотелось себе отдельный кабинет, или студию, или что-то такое… где можно спрятаться, где можно отдохнуть, расслабиться. Было бы жестоко лишить Машу всего этого только из приступа материнского эгоизма.
До обеда я как ненормальная каждую минуту смотрю на телефон. Работается с трудом. Хорошо, что перед тем, как отрубиться, я все же сохранила недоделанную работу. Если бы все пришлось начинать заново, я бы свихнулась.
Дергаюсь от каждой смски. Оплата мобильного банка. Распродажа осенней коллекции. Напоминание о сроке сдачи заказа. И, наконец, короткое сообщение от Дани:
«Забери. Заеду посл. 20».
Нехорошо радоваться тому, что бывший пропадает в больнице, но я очень, очень хочу, чтобы Настька поправилась. А радуюсь еще одному вечеру с Машкой. Пойдем с ней гулять, зайдем в ватрушечную и попьем облепихово-имбирный чай с любимыми слойками, потом купим акриловые краски и весь вечер будем рисовать на спилах дерева, которые совсем недавно пришли мне из интернет-магазина.
Только надо закончить работу. Вдохновленная перспективой, я справляюсь за несколько часов с тем, что мучила последнюю неделю. И бегу собираться, краситься, укладываться. Делать все, что делала, когда еще не была приходящей мамой.
При моем появлении уже не шушукаются и не улыбаются натянуто. Или забыли скандал с похищением, или появился новый повод для сплетен. И мне уже не надо получать от бывшего публичное разрешение на ребенка.
С неба валит пушистый снег. В свете фонарей он красиво кружится. Мы отправили водителя, а сами гуляем по дороге к супермаркету. Хочу купить что-нибудь вкусненькое и устроить дома праздник… хотя нет, праздник — плохое слово в то время, пока Настька борется за здоровье. Просто уютный вечер с запеченной курочкой и рисованием.
— А я буду снежинкой на утленнике! — делится дочь. — Читать стишок. Ты плидешь, да? Плидешь?
— Я постараюсь, малыш.
А сама думаю, удастся ли договориться с Даней. Пожалуй, да, вряд ли его работа отпустит слушать детские стишки и смотреть на хороводы снежинок. А я боюсь пропустить даже минуту общения с Машкой.