19 глава
— Маша, ну аккуратнее! — ругаюсь я. — Ты зачем папу испачкала?
— Я случайно…
— Я тебе где сказала кушать? В комнате, за столом. Иди, допивай молоко и досматривай свой мультик. Давай-давай, не спорь с матерью.
Надувшийся ребенок уходит обратно к Даше-следопыту, а я иду в кухню, за влажными салфетками. Краем глаза вижу, как Даня проходит следом и садится за стол, который в сравнении с ним кажется крошечным. Да и вообще кухонка словно уменьшается в размерах.
— Как Настя? Что за операция?
— Плохо. Осколки, ожоги, хотят спасти зрение… попробовать.
— Как это получилось?
— Не знаю. Взяла машину, пока отца не было, не справилась с управлением, гнала, как сумасшедшая, да еще и бухая. Понятия не имею. Папа говорит, все было нормально, но его «нормально» хрен знает.
— Я… я не знаю, что сказать. Настька сильная, она выкарабкается.
Но мы оба думаем об одном и том же. Зрение. Это конец прежней жизни, конец пьедесталам, карьере, конькам. Даже если его спасут — каковы шансы, что Настасье разрешат вернуться на лед? Сколько сезонов она пропустит и будет ли у нее шанс обойти тех, кто тренировался на всю катушку, пока она восстанавливалась?
Такие мысли в то время, как девчонка борется за жизнь, кажутся кощунственными, но я знаю, что как бы ни было тяжело сейчас, потом будет еще тяжелее.
Что с ней случилось? Что толкнуло привыкшую подчиняться малейшему приказу тренера девчонку на такой поступок?
Я накладываю в тарелку картошку, выкладываю в миску овощи и зачем-то ставлю перед Милохиным. Хотя сама я вряд ли смогу проглотить хоть кусок, меня уже от съеденного слегка подташнивает, а руки едва заметно трясутся. Подумав, я достаю из шкафа бутылку едва початого коньяка, однажды принесенного Веркой.
— Будешь?
— Я за рулем.
Закусываю губу и пытаюсь заставить себя промолчать, но борьба с собой оказывается недолгой.
— Куда ты в таком состоянии за рулем и с Машкой? Останьтесь. Утром поедете.
Можно вызвать такси или позвонить водителю, но я изведусь, если останусь в одиночестве без новостей. Это несправедливо, Настя не должна лишаться всего в один миг из-за единственной совершенной глупости.
А еще Даня не должен лишиться по-настоящему близкого человека. Может, он этого и заслуживает, но Настя и Маша — то, что держит его на плаву. Нельзя отобрать половину мира. Нельзя убить остаток хорошего в человеке. Какой идиот придумал, что трудности закаляют? Толку в этой закалке, если она превращает живого человека в ледяное холодное изваяние без души?
Сюрреалистическая картина. Машка в комнате, пьет молоко и радостно хохочет вместе с какими-то мультяшками. Я сжимаю рюмку, кручу ее в пальцах, грозя разлить коньяк по темно-серой салфетке. Даня неторопливо жует картошку, а взгляд устремлен куда-то в себя.
Было бы смешно, если бы не так страшно.
— Когда станет что-то ясно? — спрашиваю я.
— Часа через три.
— Надо было оставить Машу у меня.
— Надо было, — к моему удивлению соглашается Милохин. — Но там отец.
Да… свекр и Даня на нервах в замкнутом пространстве в условиях напряженного ожидания — это предпосылки к взрыву.
— Ладно, ждите здесь. Если ты сорвешься среди ночи…
Я умолкаю, внезапная мысль о том, что Настя умрет и Милохину придется ехать в больницу, пугает. Няню уже не вызвать, прислуга разъехалась по домам. Пожалуй, я ищу причины для того, чтобы оставить их здесь, но какая разница? Настя — не чужой мне человек, я всем сердцем люблю эту талантливую и целеустремленную девочку. И меня, как и Даню, мучает вопрос: что же такое у нее случилось?
— Ты разговаривал с Крестовским? Что могло случиться, что она напилась и взяла машину?
— Разговаривал. Он снял ее с этапа.
— Что? Почему?!
— Не знаю. Сказал, решение штаба такое, вместо Настьки должна была поехать восстановившаяся после травмы Гаврилова.
— Но так нельзя! Это глупо… Гаврилова пропустила первый этап, у нее никаких шансов на финал, у Насти были все, даже со вторым или третьим местом были!
— Юль, я понятия не имею, что они там нарешали. Разберусь, когда Настя очухается. Но бухать и прыгать в тачку из-за просранного этапа глупо. Мы с ней это обсуждали, есть еще чемпионат России, мира. Дурь какая-то. В душе не ебу, что ей в голову ударило. Влюбилась, может. Да и похрен сейчас.
— Да, ты прав. Я пойду, уложу Машу и постелю тебе.
В комнате всего один диван-книжка, раскладывающийся в неудобную, но достаточно большую для двоих кровать. Я вряд ли сегодня усну, буду по кругу гонять мысли о Настьке, забивая их работой. Ночь — отличное время, чтобы заняться творчеством, правда сложно выдавать креативные идеи в таком состоянии. Возня с дочерью немного успокаивает, но очень сложно, представляя Настьку в больнице, не переносить эти мысли на Машку.
— Сегодня будешь ночевать у мамы, да?
— А папа?
— И папа будет здесь, рядом с тобой ляжет.
— А ты?
— А я пока буду работать. Мне нужно закончить дизайн к завтрашнему дню.
— А что такое дизайн?
— Картинка красивая.
— Здолово!
— Да. Здорово. Солнышко, а может, уберем динозаврика на ночь? Папе будет неудобно.
— Нет! — Машка надувает щеки и прижимает игрушку к себе.
— Ну, ладно. Будете спать еще и с динозавриком. Все, закрывай глазки.
В комнате темно, только экран компьютера слабо освещает противоположную стену. Машка сворачивается клубочком в обнимку с игрушкой, только зеленый хвост торчит из-под ее щеки. Я кладу ее к стене, как можно дальше от края дивана и поднимаюсь, чтобы вернуться на кухню. В коридоре сталкиваюсь с Милохиным, и в воздухе повисает неловкая напряженная пауза.
— Ну и нахрена? — спрашивает он.
— Говори тише, Маша уснула.
— Ну и нахрена? — повторяет он, но уже шепотом.
— Настя мне не чужая. Маша тоже. Они обе тебя любят. Нельзя садиться за руль в таком состоянии, если ты поел — иди и спи, утром вызовешь водителя, и он вас отвезет. Если хочешь снова поругаться, то пошли во двор, а не то соседи полицию вызовут.
— Хочу в душ. Есть полотенце?
Отдаю ему чистое полотенце и, пользуясь передышкой, сажусь за комп. Стараюсь щелкать клавишами как можно тише, чтобы не разбудить дочь. Удивительно, как я отвыкла ночевать с Машкой в одной комнате.
Дизайн идет со скрипом, в голову ничего не лезет. Я смотрю на десятки, а может, и сотни обложек, пытаюсь ухватить тренд, идею, разобрать на составляющие интересные решения топовых оформителей, как учили на курсах. А в голове только Настя, Настя, мысли о ней, о карьере, об операции, о том, как ей помочь. Как помочь Дане, как поддержать Вячеслава Васильевича.
Милохин выходит из душа в джинсах, но без рубашки, чем невольно привлекает мое внимание. Я снова украдкой, в отражении небольшого зеркальца на столе, рассматриваю татуировки. Замысловатые геометрические узоры, складывающиеся в единый символ неизвестного значения. Как же хочется спросить, что они значат!
Но я усилием воли отвожу взгляд и возвращаюсь к работе.
Бывший не собирается спать, и я его понимаю. Он лежит на своей половине дивана, заложив руку за голову, листает новостную ленту, пока телефон заряжается. И периодически бросает на меня любопытные взгляды.
— Что ты делаешь?
— Работаю.
Мы говорим шепотом, чтобы Машка не проснулась, ибо оба знаем, что в этом случае уложить ребенка обратно будет не так-то просто. Никому не улыбается половину ночи прыгать вокруг нее с книжками и игрушками.
— Что за работа?
— Ты действительно не знаешь? Я думала, ты следил за каждым моим шагом.
— Нет. Не следил. Знаю только, что ты ушла из ресторана. Кстати, почему?
— Издеваешься? — фыркаю я. — Меня уволили!
— За что?
— А то ты не знаешь. Сказали, чтобы искала эротических приключений в другом месте. Управляющая знала о нас в кабинке.
— Серьезно? Как она узнала?!
— О, да, это же было так незаметно!
— Ты могла позвонить, я бы разобрался.
— Ты же со мной попрощался. Кстати так и не сказал, почему вдруг. Что заставило тебя передумать?
— Не скажу, Вишня. Эту тайну я унесу с собой в могилу.
А вот теперь любопытство играет с новой силой. Я бы пристала с расспросами, но по лицу вижу, что бесполезно. Хрупкий мир разрушать не хочется, что бы ни заставило Милохина передумать — это определенно благо для меня.
— Попробуй разбитое зеркало, — вдруг говорит он.
— Что?
— Закрой картинку разбитым окном или зеркалом. Будет красиво, эффект мозаики.
— А… о… спасибо. Я попробую.
Хорошо, придется признать: во вкусе ему не откажешь. Дорогие машины, костюмы, часы, интерьеры, курорты. Милохин выбирал не только дорогое, но и отвечающее его чувству прекрасного. Он ненавидел стиль «дорохо-бохато» с начищенными до зеркального блеска мраморными полами, люстрами из чешского хрусталя и позолоченными «рококо-мотивами». Обожал хай-тек, классику, лофт. И, надо признать, идеально угадал с зеркалом для сборника мистических рассказов.
Меня так увлекает работа, что я не замечаю, как бывший засыпает поверхностным тревожным сном. Телефон лежит рядом с ним — на случай новостей о Насте, а под боком сопят Машка и динозаврик. Удивительно умилительная картина. Когда он спит, расслаблен и не прожигает меня своим взглядом, он красивый. Они с Машкой — копии друг друга, только дочь по-девичьи утонченная, а его черты лица грубые, четко очерченные.
Я беру из шкафа второе одеяло и на всякий случай накидываю на них обоих. Машка не привыкла спать в квартире, она ненавидит холод и в ее комнате часто работает камин.
Не удержавшись, я пальцем осторожно касаюсь черной линии на плече Дани. Как будто татуировка будет ощущаться… нет, это обычная кожа. Теплая, почти горячая, кожа со знакомым запахом вишни — Верка подарила мне на прошлый Новый Год целый мешок всяких средств из ягодной коллекции.
Потом я возвращаюсь к компьютеру. Сижу до тех пор, пока глаза не начинает жечь. Обложка почти готова, и я кладу голову на руки. Всего лишь на минутку, чтобы прикрыть глаза и дать им отдохнуть. Минута превращается в бесконечность, а неудобный твердый стол кажется мягкой подушкой, которую я обнимаю, с наслаждением прогибаясь в пояснице.
Запоздало приходит мысль, что мне действительно как-то слишком мягко, но обдумать я ее не успеваю. Спать хочется невероятно.
Данил
Я не знаю, зачем у нее остался. Просто согласился с идиотскими аргументами о том, что ночью ехать опасно, что в таком состоянии за руль нельзя. Согласился, потому что захотелось, потому что Машка уснула, потому что вдруг стало интересно, как живет теперь бывшая и еще потому что дома я бы свихнулся, пытаясь понять, что стало с сестрой, что я упустил в ее жизни.
Моя Настька сейчас одна, в темноте, в операционной, борется за жизнь, а я лежу в крошечной хрущевке на старом, едва живом, диване и смотрю, как бывшая спит, положив руки на стол. А рядом сопит дочь, жмется ко мне под одеялом и обнимает любимого динозавра.
Произошедшее с Настасьей выбило из колеи. Я не могу не думать о Машке, о том, как она повзрослеет, как появятся тайны от меня, переживания. Если и дочь вот так, не найдя поддержки, возьмет в машину и окажется на волоске от смерти?
Мы все привыкли, что Настя — единственный человек в семье, который знает, чего хочет от жизни. Отец мучается со своей училкой, Коля вообще неясно, чем занят и чего хочет от жизни, а у меня — одни осколки вместо жизни, которая должна быть. И только Настька, красивая, талантливая, яркая Настька казалась нам всем якорем, держащим Милохиных вместе. Наверное, мы слишком увлеклись своими страданиями и пороками, не заметив, как Настька нуждалась в помощи. И что с того, что мы сейчас даем ей самую лучшую… но уже медицинскую?
Я не хочу думать, что сестра умрет, заставляю себя загнать мысли так глубоко, как могу. Но где-то внутри свербит мерзкая мысль, что это случится, что мироздание не просто так отбирает у меня любимых людей. Любимых детей… может, я этого и заслуживаю.
Но спать сидя — все равно перебор.
Поднимаюсь, подхожу к бывшей и осторожно касаюсь плеча. Никакой реакции, только прерывистый вздох — и продолжается сладкий сон. На экране наполовину сделанная работа, естественно, не сохраненная. Случись какой перебой с электричеством — несколько часов вылетят в трубу.
Она еще совсем неопытная. Хоть и живет одна уже много недель, еще не знает, какие подставы делает техника на работе и как опасно не сохранять промежуточные результаты. Однажды этот урок она получит… но хрен с ним, не сегодня. Сохраняю файл на рабочий стол.
Юля легкая, почти как Машка. Интересно, она ест хоть что-то? Хотя ведь научилась готовить. Первое, что удивило, когда я вошел — аппетитные запахи, разносящиеся по квартире. А потом вкус жареной картошки, который я уже успел забыть. Которую ел всего пару раз, оставаясь у Даши. Только она ее вечно сжигала, эту картошку, до едва пережевывающихся ломтей. А сегодня, после того, как за весь день я выпил всего пару чашек кофе в больничном автомате, показалось, что это самое вкусное блюдо, которое я ел.
Кладу Юлю рядом с Машкой, в серединку. Она почти не занимает места, хотя, конечно, втроем тесновато. Но если повернуть бывшую так, чтобы она обнимала меня, как ту дурацкую длинную подушку для беременных, то места вполне хватает. И плевать, что такая близость рождает совсем не невинные желания.
Я ловлю себя на мысли, что соскучился по вишневому запаху, пшеничным волосам и полным сочным губкам, к которым так и тянет прикоснуться.
— Знала бы ты, на что я тебя променял, Вишенка… — негромко хмыкаю, вспоминая то утро, когда решил отпустить ее.
Отец предложил хорошую сделку. Он убирает с моего пути Царева, а я разрываю отношения с бывшей женой раз и навсегда, оставляя ей пару дней в неделю для Маши.
— Ну, все, Даня, хватит. Девка за отца не отвечает, а за слова ты ее достаточно наказал. Отпусти девчонку. Она Машкина мать. Машка ее любит. Ты мне скажи, ты хоть на минуту верил в то, что говорил? Что Юлия такая ужасная и страшная мать, недостойная встреч с дочерью? Сам ведь знаешь, что нет. Ребенка не мучай, себя не мучай. Отпусти ее. Она уже в кардиологии лежала. А если что случится? Ты себе простишь? Кто Машке объяснит, почему мамы нет?
И я отпустил. Стиснув зубы, зарывшись в работу, оставив на сон по пять часов в сутки, заставил себя забыть об ее существовании, забыть вкус губ, забыть вишневый запах, огромные глаза, забыть, как входил в нее, как она стонала подо мной, как царапалась и кусалась, кончая в моих руках. Обо всем забыть, оставить только номер в «вайбере» и…
И воспоминания о прощании. Заткнул мерзенький голосок внутри, твердящий, что так не прощаются, что надолго меня не хватит. Хотя, на самом деле, я надеялся, она придет сама. Найдет какой-нибудь повод или не справится с самостоятельной жизнью. Придет за помощью, попросит денег… как будто непонятно, что она скорее будет питаться водой из-под крана, чем пойдет просить у меня.
Я запретил себе думать о ней, интересоваться ей. Даже не знал, что в тот же день ее уволили из ресторана, а сейчас лежу, и меня это бесит. Она работала до сбитых ног, а ее уволили за разговор с мужем? В задницу этот ресторан, через пару недель от него не останется даже вывески.
Бывшая принимает меня за подушку. Или просто пригревается и засыпает крепче. Вжимается носом в плечо, закидывает ногу, рукой в поисках конца «подушки» проводит по животу — и все сводит от желания. Оно все еще сексуальное, конечно, я ее хочу в этой идиотской пижаме, в крошечной убогой квартирке, но еще я хочу, чтобы они с Машкой были как можно ближе, чтобы я слышал их дыхания, видел подрагивающие ресницы.
Они похожи. Очень похожи, Машка — маленькая копия матери. Те же пушистые ресницы, полные губы, еще детские, не сформировавшиеся, но стоит дочери повзрослеть — и ее привлекательность станет моей головной болью.